Матёрый

– Бутылку хорошего коньяку выставишь – и всех делов, – поощрительно хохотнул собеседник.

Благодарность лезла из рудневской глотки с превеликим трудом, но его бесцеремонно перебили:

– «Спасибо» для тостов под коньячок побереги.

А меня лучше результатами дела порадуй. До двадцатых чисел сентября, не позже. А то… Я слышал, ты поговорками увлекаешься, Шурик?

– Ну? – буркнул Руднев.

– Про то, как начинают пить за здравие, а кончают – за упокой, знаешь? Вот и не доводи до греха.

Все, бывай!

Через минуту Руднев, расколошмативший все-таки телефон (правда, другой, ни в чем не повинный), сидел за столом, чертя на листе бумаги только ему понятные геометрические фигуры. Полпред был изображён в виде натурального мелкорогатого скота.

Благодетель какой выискался! Коньячок плюс 25 лимонов прицепом за неполный месяц.

Прошло не менее получаса, прежде чем Руднев окончательно собрался с мыслями и принял для себя кое-какие решения. В принципе 25000000 баксов за губернаторство – вполне приемлемая цена, учитывая, что деньги эти все равно валяются на дороге. На большой. И потом, даже если Руднев передумает и даст задний ход, эти деньги все равно ой как понадобятся. Так что пусть Губерман вышибает их, и как можно скорее. Если уж его, Руднева, напрягают как безродного барыгу, то Борю вообще нужно ставить раком и ездить на нем до упаду.

* * *

– К…как Генпрокуратура? К…какие материалы?

Холодея, Губерман прислушивался к рокотанию в телефонной трубке и не верил своему правому уху.

Левое было обращено к притворённой двери, за которой галдело маленькое домашнее застолье. Он на минутку оставил гостей, рассчитывая бодро отрапортовать Папе об успехах и сразу же вернуться к столу, но услышанное напрочь отбило аппетит и всякое желание изображать из себя хлебосольного хозяина. В голову лезли гадкие словечки типа «баланда», «шконка» и даже «вертухай», который отчего-то представлялся обязательно усатым, со связкой ключей на поясе. Губерман из любопытства пролистывал литературу о нравах и быте в местах лишения свободы, но не допускал (тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить) и мысли о том, что когда-нибудь эти сведения смогут ему пригодиться. И вдруг этот звонок.

Не думал, не гадал он, никак не ожидал он такого вот конца… такого вот конца. Идиотский мотивчик сверлил поникшую губерманскую голову с настойчивостью дрели в руках маньяка.

– Материалы серьёзные, Боря, – вздыхала трубка голосом обеспокоенного Папы. – Оч-чень серьёзные. Мне пришлось выложить за тебя сто штук, родной мой. А это не фунт изюму.

– Да. – Губерман сглотнул застоявшуюся во рту слюну. – Не фунт. Спасибо вам.

Но тут пришла лягушка – прожорливое брюшко и съела кузнеца. Не думал, не гадал он…

– Ты не господа бога благодари, а меня, Боря, – гудел Руднев.

«Кого же ещё! – Губерман горько улыбнулся. – Благодетель у меня один».

Вслух были произнесены совсем другие слова:

– Я верну, Александр Сергеевич.

– Конечно вернёшь, куда ты денешься… Но все равно посчитай на досуге, сколько стоит моя дружба. – Рудневский голос преисполнился пафоса. – Прикинь, во сколько могла бы обойтись тебе эта история, не будь меня.

«В ноль целых ноль десятых, – моментально высчитал Губерман. – Не будь тебя, я бы ни в жизнь так не вляпался».

– Спасибо, Александр Сергеевич, – повторил он смиренно.

Руднев его не услышал, увлёкшись любимой отеческой ролью.

– Ты всего лишь сотней отделался, – рокотал он. – Ну и плюс ящик коньяка с тебя, как водится.

Хорошего коньяка, настоящего.

Жизнерадостный смех, завершивший последнюю фразу, показался Губерману не слишком уместным, но тон его оставался благодарным и чуточку покаянным. Он вообще был по натуре интровертом, никогда не спешил выплёскивать наружу накопившееся внутри. Ни плохо перевариваемую пищу, ни тайные мысли. В том числе и все более усиливающееся желание по-быстренькому удвоить свой личный капиталец и бросить фирму на произвол судьбы, а самому раствориться в мутной волне эмиграции.

– Спасибо, что выручили, – механически пробубнил он, дождавшись выжидательной паузы на другом конце провода.

– Изъявления благодарности побереги для тостов под коньячок, – наставительно сказал Руднев. – А сейчас лучше похвастайся успехами. Или тебе нечем хвастаться?

Губерман никак не мог отделаться от впечатления, что Руднев пародирует кого-то, используя номенклатурные обороты речи. В роли зампреда облисполкома он был не так убедителен, как криминальный авторитет, носивший грозную кличку Итальянец. «Да, пора сваливать, – окончательно решил Губерман. – Этот балаган до добра не доведёт. Цирк сгорел, и клоуны разбежались».

– Не слышу! – громыхнуло в его ухе. – Язык в жопе застрял, что ли?

Даже грубость Руднева была ненастоящей, настолько фальшивой, что Губерман поморщился. Так выражались когда-то партийные шишки. Итальянцу совершенно не шёл этот лексикон.

– Задумался, – признался Губерман, но распространяться, о чем именно, не стал, а вместо этого принялся докладывать, вернее, рапортовать, как требовали того новые правила игры:

– Ведётся работа с потенциальными заказчиками, Александр Сергеевич.

На сегодняшний день таких пятеро…

– Потенциальные меня не интересуют, – барственно оборвал его Руднев,

– а интересуют реальные клиенты, платёжеспособные. В оговорённых ранее количествах, но в сжатые сроки. Раскачиваться больше некогда. На все про все даю тебе две недели. Успеешь?

– Успею, – решительно ответил Губерман. При его средствах и связях выехать за границу можно было и за неделю.

– Мне нравится твоя уверенность, Боря. Какие-то конкретные намётки?

– Разумеется, Александр Сергеевич. В настоящий момент как раз работаю с клиентами. – Уловив улучшение настроения собеседника, он позволил себе немножко покапризничать:

– В ущерб свободному времени, между прочим.

– Делу время – потехе час, – строго напомнил Руднев, но было ясно, что он доволен. – Завтра все обсудим. Только с утра мне не трезвонь – на десять часов у меня запланировано совещание с энергетиками…

– Как скажете, – закивал Губерман, словно кто-то мог видеть и оценить его услужливость.

Впрочем, последнюю фразу он произнёс в пустоту, наполненную отрывистыми гудками отбоя. Традиционная рудневская манера прощаться. Хамская, но впечатляющая, надо признать.

Прежде чем вернуться за стол, Губерман посидел немного в тишине, сбивая словесную оскомину, навязшую на языке после этого разговора. В сознании крутились совершенно дикие обороты речи, вплоть до казённых штампов типа «скрытые резервы» или «настоятельная потребность». Так и подмывало возвратиться к гостям с бравурным тостом, начинающимся обращением «дорогие товарищи!..».

* * *

Когда Губерман вошёл в гостиную, вся троица «дорогих товарищей», созванных на мальчишник с деловым подтекстом, вяло балагурила с единственной дамой – хозяйкой дома, восседавшей за столом с надменным видом накрашенной куклы и набитой дуры одновременно. Хотелось бы обойтись без её присутствия, но Губерман пригласил супругу посидеть в компании, чтобы задать предстоящей беседе доверительный, свойский тон. При ней все равно можно было говорить что угодно, даже открытым текстом. Она была способна лишь корчить относительно осмысленное лицо, строить глазки мужчинам и закусывать ликёры скандинавской селёдкой, непринуждённо вытаскивая пальцами кости из щелей в зубах. Каждый кусок, прежде чем отправить его в рот, она брезгливо обнюхивала – как её любимая жирная кошка, похожая статью на Синди Кроуфорд не больше, чем на Клаудиу Шиффер.