Maxximum Exxtremum

Дома мы поели бутеров, потом гуляли с престарелой-перепрелой Дуней, сидя на лавочке и выпивая пиво. На меня вновь накатила сентиментальность, я заговорил о том, что вдвоём с ней чувствую себя удивительно полноценно. Она, видно, мало понимала, о чём речь.

Как тут не вспомнить эту дурацкую легенду о том, как боги за какую-то провинность взяли и разделили человека — человека-андрогина, счастливого, безмятежно полёживающего себе на полянке и опушке, — пополам, всё-это смешали, разметали по белу свету, и вот каждый теперь ищет свою половинку…

— А, ну да, — равнодушно зевнула она.

Я решил зайти сзади — от противного.

— Особенно когда я сижу один, или, там, иду и вижу людей, которые обнимаются, целуются на улице…

Тут уж она встрепенулась!

— Бли-ин, так раздражает, вообще! — Далее последовал длинный экспрессивный, сочащийся ненавистью монолог, а я только вяло поддакивал.

Лязгнула дверь, кто-то вышел из подъезда, и она примолкла. Подошла какая-то деваха — вся такая длинная и спортивная, словно Курникова только с корта. — «Эльвир, ты что ль?» — соседка, подруга детства или вроде того. Туда-сюда, сколько зим, как дела. Я поразился, как она сразу сменила интонацию и пластинку — чуть ли не комплиментами сыпала. Я, конечно, молчал; я сидел на лавке верхом, впритык к Эльмире, засунув пальцы руки сзади ей под майку, а пальцы ноги снизу ей под трико и не успел убрать. Девушка пригляделась в темноте, хихикнула: «Да у вас, я вижу, всё в порядке! У меня вот тоже — мы вот с Костей…» — подошёл чувак и тоже с нами поздоровался и поговорил за жизнь.

Как только они ушли, она возобновила прежнюю тему:

— Блять, как же вы все заебали — во двор даже, блять, ночью нельзя выйти! А днём эти скрёбные бабки тут сидят — за каждым шагом твоим выглядывают: куда ты пошла, когда и с кем! Блять, взять пистолет — нет, лучше автомат! — расстрелять всех!

Я удох, вспомнив какую-то фразу из газеты: «Наркоман становится злобным тупым животным». Не выдержал и сказал её ей. Она обиделась, отталкивала меня, играла с собакой, игнорируя меня. Я попросил прощения, сказав, что это «пропагандистская чушь», насильно укоренил её рядом с собой на скамеечке и напористо засунул пальцы рук и ног ей в штаны. Я сказал, что и сам так считаю — что это всё отвратительно (бабки и соседи), но может не надо так радикально…

А потом мы хорошенько потрахались — можно даже сказать, с душой — после разлуки появляется свежесть чувств…

Да какая, на хуй, «свэжесть», когда я чуть…

Ладно, я кое-что пропустил — простите, дорогие мои, больше не буду!

Когда мы, идя к ней, проходили по территории рынка, я совсем расслюнявился — остановился и говорю ей: что же мне с тобой идти или нет…

— Конечно идти! Лёшь, ты что?

— Я всё же купил пистолет и сегодня хотел застрелиться.

— Ты что, Лёшь? почему? — удивление её было невинно-детским.

— Я никому не нужен, — сказал я и чуть не расплакался.

Она сама поймала мои ладони, сама обнимала меня, гладила по щекам, сама едва сдерживала слёзы (- или мне так показалось?)…

— Мне нужен, Лёша-а, мне, — она сказала это.

— Правда?

— Ну, Лёшь, ну что ты, ну хватит!

— Тогда купи колбасы — я все деньги потратил на ствол.

Она просила показать пистолет, но я сказал, что его здесь нет. Мы купили немного хорошей ветчины, и я уговорил её пройти немного пешком — хотя бы по мосту — надо ведь проветриться, да и вообще ещё рано. Она немного поныла, что надо кормить собаку, гулять с ней, но всё же пошла; руку не вырывала, было горячо-приятно, но неудобно, так как она ниже меня ростом, а когда вышли на мост, стала вырывать.

Нет, не будет у нас с тобою щастья и гармонии, умно подумал я.

В конце моста, где начиналась тень, я внезапно отпрыгнул от неё в сторону и выхватил пистолет, взведя и направив ей между глаз, блестящих и непонятных. Она испуганно улыбалась. Я, любитель театра, провернул оружие на пальце и эффектным жестом выкинул с моста — в идеале там, внизу, должна быть вода, но там заросли клёнов, свалки и гаражи — но это-то даже и неплохо: была ведь и задняя мысль, что не придёт ли буквально назавтра времечко собирать раскиданное — и только пресловутая «эффектность» не дала точно сначала рассмотреть, куда я его заштулил… «Кожуру» я негласно выкинул по пути.

Я взял её за ручку — теперь её пожатие чувствовалось — холодное, горячее, нежное, потное. Всё было очень мелодраматично и мне очень нравилось — «Мы идём в тишине по убитой весне»…

Через день мы, как говорят в народе, разжопились («А Макс?» — сонно произнесла она поутру. — «Что Макс?» — «Он был? Куда он делся?» — «Домой, куда ж ещё? А что?» — «Ну, он ведь экс…» — «Экс-ББ»! Блядская…» — Я ещё мог шутить, и поссорились мы, кажется, не из-за этого), и в одиннадцать утра я уж лазил в зарослях между гаражами, по их крышам, по всяким извилистым тропам и импровизированным отхожим местам и свалкам — но, конечно же, ничего не нашёл.

43.

Я сделался совсем плохим: дома я сидеть не мог, по улицам ходил совсем потерянный — я потерялся, я потерял её — на каждом углу, в каждой широкой женской фигурке мне мерещилась она! Пути мои были исповедимы — так как я не мог поехать к ней, я приходил на Кольцо в странной надежде встретить её. Её не было, ежедневно я встречал там Фёдора, вокалиста группы «Нервный борщ», и мы с ним выпивали самогон, бутылку за бутылкой, засиживаясь иной раз часов до четырёх — для Феди, я так понял, любая собачья полночь — «время детское», главное, чтобы был «дринк». Даже я стал вхож в знаменитый шинок «У тёти Тани», где иной раз брал «вдолбок» (то есть, на алкожаргоне, в долг). Много явлений чудных (и не очень) мы познали и показали нашим молодым девушкам, но Федя видел, что «Лёха еле живой».

— Ты что любишь её?

— Да нет, так…

— А что ж у вас?

— Она не хочет.

— Ну, поехай к ней, скажи.

— Уж ездил.

— Ну пошли её.

— Уже.

— Она вроде с Саничем была?

— Ну да.

— А теперь с тобой?

— Уже нет.

— Насыпай.

Я пожалился Феде, что у меня уже второй месяц болит в левом боку — с гепатитом он, в отличие от приличного Саши, знаком не понаслышке. Мы обсудили симптоматику, а потом доктор Фёдор посоветовал больше выпивать. «А может я просто перетрудился над ней…» — это была вторая моя гипотеза. «Ведь стоит только мне до неё дорваться, как не щажу животов совершенно, особенно своего… А уж когда её под рукой нет, то и подавно!» Федя легко и с юмором распознал мою метафорику и поспешил обнародовать, что он (в отличие от Саши!) предпочитает «настоящий сээкс, опасный, с порывами и стонами, и на десерт — анальный, даже пидора». Йа, йоу, вива ля революцьён!

Мы допили зелье и пошли в ларёк у «Легенды» за пивом. Было уже темно, и в компании на последней лавочке мне вновь померещилась она. Потом я услышал её смех — совсем рядом — мы как раз шли мимо. Это была она, она посмотрела на меня. Я остановился как вкопанный, пошатываясь. — «Привет», — сказал я. — «Привет, — ответила она, как-то засмущавшись, и я заметил, что окружавшие её пять фигур были мужскими, причём весьма крепкими — не то что мы, — чем занимаешься?» — «Вино пью» — «Я тоже». Я поспешил прочь, притягиваемый взглядом Фёдора и товаром ларька, — а может кем-то отталкиваемый?..

Завидев, что мы возвращаемся, они стали сваливать — показалось, она теребила их уйти. Показалось также, что одного она обняла за талию, а он её.

— Кто такие? — спросил Федя.

— Не имею знать.

— Может ёбнем их?

— Как?

— Легко, — вместо «х» он произнёс что-то вроде двух слепленных «к» и причмокнул языком. Я удох.

— Хули смешного — смотри сам… — безумный взгляд исподлобья, и брутальный глоток.

— Когда-нибудь, Федя, я на что-нибудь решусь — ты правда пойдёшь со мной?