Шрифт:
Г.Осипов
МАЙСКАЯ НОЧЬ ЛЕМУРОВ
Азизян заплевывает все вокруг себя. Причем даже если его плевки плевки приземляются на привычный ко всему асфальт проспекта им.Ленина, оглядя стреляющий слюною ротик Азизяна с тонкими губами и руническим шрамом на левой, горящей неизменным румянцем щеке, вы решите, что Азизян уничтожает таким образом каких-то кишащих у него под ногами гадов. Повыползших из темных и сырых подвалов на теплое зловоние Азизяновых носок, ужасных насекомых.
В этой истории три главных героя: Азизян, Нападающий и я. Кроме нас в ней появляются еще две олдоватые для девятиклассников хуны, чьи личности не были установлены. Хуны ответили нам отказом - 9-го мая на полукруглой, как осколок магического кольца, скамейке возле "Интуриста". Хунам должно быть стыдно, демоны, подобные нам, появляются на блеск их кожи один раз в жизни,
Зато год спустя он, приметив одну лаборантку, станет поторапливать свата Нападающего фразой, ставшей классической: "Ну шо - когда мы Капитонову будем ебать?" Как-будто бы не так давно Нападающий повстречал невесту Франкенштейна у окошка дурдомовской регистратуры и процитировал слова влюбленного Азизяна, поднеся к языку давно севшую батарейку - "крону". Если это, как говорится, не пиздеш.
А весной 78-го года мы с Нападающим заканчивали десятый класс. Я уже догадывался, что сдавать экзамены мне, самому плохому ученику 51-ой школы, не придется, и предвкушал начало рискованной, за пределами закона и морали, жизни. Подавать пример, дурной настолько, что никто не решался тебе подражать - такая позиция даровала некоторую здоровую изоляцию, недоступную менее сильным характерам в 17 лет. Нападающий уже тогда отдавал предпочтение бутылочке, если случалось выбирать между Водкой, девочками и мальчиками. Что же касается товарища Косыгина (Стоунз называл Азизяна и так тоже), он вот уж год как работал на номерном заводе. Школу он двинул в середине девятого класса.
На выходные дни наш класс вывезли автобусом к морю. Место, где мы высадились, оказалось необыкновенно тихим и безлюдным, каким и следует быть пионерскому лагерю до начала каникул. Послевоенное здание с колоннами окружал сосновый бор. В моей сумке лежали две бутылки шампанского. К пляжу вела дощатая лестница с перилами (если молния ее не уничтожила, воображаю, что за существа трогают их сейчас влажными ладонями, какая речь звучит), и пройдя с полсотни ступенек вы попадали в уютную беседку из сталинских фильмов (я отметил эту точку, соображая, где мы вечером будем выпивать).
В отличии от старой школы, среди моих товарищей по классу практически не было сволочей. Меня не раздражали эти люди, не было желания заменить их механическими компаньонами, но и предчувствие неизбежного конца их так и не успевшей начаться советской жизни было слишком остро, чтобы воспринимать их всерьез. "Не все вы умрете, но все изменитесь", - мог бы я им сказать, но они бы мне все равно не поверили. Самые проницательные из числа моих одноклассников, то есть те, с кем я продолжал контактировать и после уроков - беловолосый садист Краут и Хижа, силач с улыбкой Фернанделя, как мне кажется, прекрасно понимали близость трагикомических видоизменений. "По дороге ледяной проскакал мужик больной", - произносил Хижа, и я, точно Маг слова газообразной сущности, спешил записать его откровения. Краут был плохой ученик номер два, первый был я - 13 двоек и единственная пятерка по английскому.
Фамилии некоторых девочек в нашем классе были связаны с животным миром - Лена Дрофа, Света Ибис: очень быстро успевала загореть. На выпускном вечере она выглядела вполне "афро-американ". Между 77-ым и 79-ым годами девушкам негросемитского типа было легко выглядеть привлекательно. Рестораны, пляжи и учреждения кишели Доннами и Мирей, три соски из Бони Эм тоже образовали целую дивизию двойников с каракулевой растительностью здесь и там. "Все они там одним мирром мазаны", - сентенциозно цедил Азизян, но, как-будто опомнившись, сразу же признавался, что "любит молодых жидовок с короткой стрижкой".
– Ну так ты же родился в один день с государством Израиль, - напомнил я ему как-то раз.
– Не может быть, папа, - встревожился Азизян, - не гони.
Ребята хлопотали на лужайке, собираясь завтракать среди весенних цветов. Соленый бриз напоминал о близости моря. Часы на широком запястье Хижы показывали одиннадцать. День начинался замечательно. "Он и закончится, - подумал я, - чудесно".
Где-то в отрастающей траве затренькали струны. Появились какие-то чужие мальчики. Вероятно внешкольные знакомые наших одноклассниц. Пацаны отнеслись к их появлению вполне спокойно. У нас в классе никто не блатовал, хотя много было сильных."Интересно, шо они нам сейчас заспивают", - спросил я у Хижы. Хижа осклабился и пожал могучими плечами. Дело в том, что к тому времени повального увлечения диско, еще не составился в рогатых кругах незыблемый репертуар из Розенбаума и Макаревича, их попросту никто не знал на периферии. Поэтому от человека, взявшего в руки гитару, если только его не спугнуть, вполне можно было услышать что-нибудь неожиданное. Так и получилось на этот раз.
Юноша с телячьим профилем возвысился над травой и, сдвинув брови, серьезно начал: "Мы - хиппи, не путайте с "хэппи":" Мелодия, как всегда, была очень мутная; обычно под русский текст брали что-нибудь зарубежное, но передавая песню на слух, искажали оригинал до такой степени, что уже невозможно было распознать, как он звучал в начале операции. Шокинг Блу, Кристи, Криденс - кого только не использовали в роли недобровольных доноров!
":Ничьи мы, как пыль на дороге, нас греют девченки-дотроги (!), покорные будто гитары". Удивительно, но мне было известно, чьи это стихи. Роберта Рождественского. В свое время большеголовый, похожий на Спида Хакера (персонаж "Invocation of My Demon Brother" Кеннета Энгера), Миша Нудник где-то их надыбал, и прочитал на утреннике, стоя задом к огромной голове Ленина. Пожалуй, я был единственным, кто оценил этот глумливый бурлеск, которым Нудник по праву гордился.
Юноша с телячьим профилем заканчивал песню не один. Снизу из зарослей травы ему подвывали девичьи голоса. Значит, они общаются в городе, дряни такие. Шлюссаккорд, неприятно чвякнув в лесном воздухе, положил конец копролалии бородавчатого Роберта (на самом деле - одного из оригинальнейших поэтов "приплясывающего общества" 60-х, намного более яркого, чем тот же Аллен Гинзберг). Хижа с деланным восторгом поаплодировал "телячьим губам".
Какие могли быть в 78-ом году "Хиппи", и какое отношение имели к ним вполне цивильные комсомольцы, и что хорошего они видели во всегда скучных, дурнопахнущих, а иногда и опасных детенышах московского професорья, присвоивших калифорнийское название? - it beats me.
Первым подростком в СССР, додумавшимся писать слово "хуй" через свастику, был я. На уроке украинской литературы, покамест учительница с покрытым волчанкой лицом рассказывала чужим детям своими фиолетовыми губами о "тубэркульозе кiсток" Лэси Украинки (тубэкульоз кiсток не мешал ей дотягиваться до копченостей Ольги Кобылянской, тем не менее), я впервые изобрел и изобразил этот словообраз неповиновения общежитию салата оливье и хозяйственного мыла - ХУЙ! (Вместо Х - свастика, прим ред.). Позднее Азизян назовет его "блесна ненависти".
Панк-рок меня не удивил, но сперва обнадежил. Я наткнулся на фото "Секс Пистолз" впервые на страницах журнала Болгарской Культуры ЛИК. Литература, Искусство, Кино, кажется оно расшифровывалось так. Пластинки панк-рокеров, тем более плакаты, не стоили на балке ничего или максимум "Чирикман", ну от силы "пятнарик".
Рогатые холопы с усами и чванливые евреи из музбакланства гнушались вида блюющих сопляков с булавками. Тогда еще образу рок-стар соответствовал христообразный козел с бородкой и животиком, желательно с флейтой у рта, или чтобы на животе висела гитара-урод с двумя грифами. Одного им мало было.
Так что, когда залетные юноши (в двух шагах от горячих рельс в Афганистан) блеяли заученный текст про хиппачков, под стенкой у меня в спальне уже стояли свежие Buzzcocks, Wayne County (туалетная любовь, yeah-oh-yeah), первый "Пистолз", который где-то, скорее всего еще на Западе, уже успели запилить. Мне приносил Синила (тот, что даст против Азизяна показания) и первый Clash, но я не принял, быстро распознав в них хитрожопую коммерческую группу. Вообщем-то конец семидесятых прошел для меня весело и забойно. Я провел эти годы потешаясь и рискуя, в кругу проверенных мракобесов. Потом панк умер и его, выражаясь фигурально, кадавр, как обычно, принялись мастурбировать младшие братья флейтистов и гитаро-уродов. Как всегда, обосрали последние, и без того нечеткие, привлекательные черты. Поздно усераются наши бунтари. Так престарелые советские мещане вдруг собираются на "историческую родину".