Меч и Крест
Шрифт:
— Митя — это тот шизик, с которым мы утром?.. — возбудилась Землепотрясная.
Мир недовольно поморщился в ее адрес. Лаконично ввел ту в курс дела и снова безудержно прилип взглядом к Маше:
— Митя, — подчеркнул он, — действительно там на привилегированном положении. Эдакий наследный прынц психушки. Во-первых, платник — раскаявшийся отец исправно вносит крупную сумму каждый месяц. Во-вторых, врач «дядя Киря» носится с ним, как дурень с писаной торбой. Но это не самое интересное. — Красавец стал чернее тучи. — Практикантка сказала, что в числе прочей исторической околесицы,
Глава семнадцатая,
повествующая о том, что люди гибнут за металл
…синее пламя выхватилось из земли; середина ее вся осветилась и стала как будто из хрусталя вылита; и все, что ни было под землею, сделалось видимо как на ладони. Червонцы, дорогие камни, в сундуках, в котлах… Как безумный, ухватился он за нож, и безвинная кровь брызнула ему в очи… Дьявольский хохот загремел со всех сторон.
— Клад гетмана! — взвизгнула Даша. — Все сходится! В ночь на Купалу открываются клады! Но только тому, кто душу нечистому продаст, — помните, как у Гоголя? Вот почему его не пугает бетон: он надеется, что после всех обрядов клад откроется ему сам. Я же тебе сразу про клад сказала! И на Митю указала первая: это он!
— Ты сказала: «да вот хоть он», — угрюмо выправила Маша. Вид у нее был отчего-то недовольный. — Послушай, — разволновалась она. — Обязательно выясни у этой девушки, есть ли у Мити красная ветровка. Ночью папа видел кого-то в красной куртке… А если у Мити такой нет, спроси, нет ли ее у его врача.
— Но и это еще не все. — Мир сумрачно посмотрел на любимую. — Позавчера практикантку послали звать Митю к обеду, и она нашла его возле Кирилловской церкви беседующим с девушкой. Красивой и хорошо одетой. В босоножках с малиновыми цветами…
— Рита? — ошеломленно вскрикнула Маша.
— Скорее всего.
— Ты должен показать медсестре ее снимок! — Маша побежала за рюкзаком и вернулась уже медленным шагом, неуверенно сжимая в руке фото их группы: было видно, что отдавать его ей внезапно расхотелось.
Помедлив, Мир взял снимок из ее сомневающихся рук и замер, уставившись на красное сердечко, которым были обведены их лица.
— Маша, — горько сказал он. — Маша… Я больше никогда тебя не обижу. Я обещаю, что никогда не сделаю тебе ничего плохого!
И Дашу неприятно передернуло от этой фразы, слышанной ею уже пару десятков раз.
«Ну почему, — многоопытно проныла она, — все мужчины начинают любовные отношения с обещания не сделать тебе ничего плохого? И почему до нас доходит только с двадцать пятого раза: если, влюбившись, он вдруг зарекается не делать ничего плохого, это означает лишь то, что до тебя он уже испаскудил жизнь куче баб. Впрочем, этому и говорить ничего не надо, у него это на роже написано — крупным почерком!»
Красавицкий катастрофически не нравился Даше все больше и больше, и не потому, что был так уж плох, а оттого, что был живым и вопиющим воплощением ее вины.
«Через несколько часов Присуха пройдет, и что тогда?.. Она же влюблена,
она уже верит, что он ее любит! Может, подпаивать его регулярно?»Честное слово, ради подруги Чуб была готова даже на это!
— И чего ты в нем нашла? — проплакала она, едва за красавцем закрылась дверь. — В нем же, кроме морды, вооще ничего нету!
— Неправда! — заняла оборону Маша.
— А что? — кинулась в атаку Землепотрясная. — Бабки? Так деньги, небось, родительские. Он ведь нигде не работает?
— Нет.
— Видишь! Ну чем, чем он тебе нравится? Или он тебе уже не так нравится? — с надеждой протянула она.
— Я люблю его! И всегда его любила, — горячо закричала Маша (но в голосе ее прозвучал предательский звон сомнения). — Он умный!
— Да ты в десять раз умнее!
— И смелый.
— Мы смелее! Помнишь, вчера…
— Он тоже историк, у нас много общего! Но он не как я, он умеет держаться. У него есть чувство собственного достоинства, и уверенность, и манеры, и одевается он всегда хорошо…
— Она его за брюки полюбила, а он ее за безупречный вкус! — презрительно проскандировала Чуб. — Думаешь, он тебя на самом деле любит? Да просто… Просто…
Нет, она не могла сказать.
Позже. Потом — непременно!
Но не сейчас.
— Просто, — начала выворачиваться она, — он уцепился за тебя, как за соломинку. Вы — как двое на необитаемом острове, — кроме тебя, ему никто не верит и не понимает. А как только его проблема рассосется…
— Знаешь, я тоже так думаю, — нелогично согласилась вдруг Ковалева. — Потому что я ему почему-то не верю. То есть верю, что он не лжет, — заверила она. — А в саму любовь — нет! Мне все время кажется, что он как будто сам ошибается, — будто ему только кажется, что он меня любит, а потом выяснится, что это ошибка. И вся его любовь — как за стеклом витрины или телевизора. В двух шагах от меня, но не со мной. Понимаешь?
— Да, — откликнулась Даша, потрясенная проницательностью Машиной интуиции. И обрадованная ею же: — Ты права! Не верь! У него это скоро пройдет! Может, даже к вечеру.
— Но сейчас ему очень тяжело, — сердобольно вздохнула Маша.
— А это уже не любовь, а жалость, — отрезала Чуб. — Если ты собираешься любить каждого, у кого неприятности, то возлюби лучше саму себя. Мы ж сегодня умрем. Забыла?
— Ах, да… — устало кивнула та.
— А-а-ай! — издала возглас Чуб, потому что в два ее и без того многострадальных колена неожиданно впились десять запропавших когтей.
Незаметно подкравшаяся Изида Пуфик стояла на задних лапах, поставив передние Даше на ноги и ощутимо намекая, чтобы та взяла ее на руки.
— Дура! Откуда ты взялась? — Даша подхватила увесистый Пуф на руки. Кошка самозабвенно ткнулась мордой ей в губы. — О, поцелуйчики! Ну, давай поцемаемся… Во прикольная! Видишь, она меня полюбила!
На каминную полку скакнул черный кот Бегемот, сел, выпрямив спину, и замер в виде огромной статуэтки.
— Где вы были? — без интереса спросила Маша.
— Здесь был гость, — раздался размеренный голос Белладонны. Вынырнув из-под золотого плюша, она с достоинством прошествовала на диван. — Больной.