Меч Вайу

– Верю, – коротко бросил повелитель роксолан и снова уселся напротив переводчика. – У меня есть к тебе несколько вопросов… Нет-нет, они не касаются посольских дел! – заторопился он, завидев отрицательный жест Тихона.

– Тогда я готов ответить на них, – просто сказал тот и посмотрел в темную зелень царских глаз.

– Ну и хорошо, – погладил бороду царь. – Скажи, ты из племени синхов?

– А это так важно? – вопросом на вопрос ответил встревоженный Тихон, не понимающий, к чему клонит сармат.

– Важно. Для тебя важно.

– Для меня? – переспросил Тихон и вдруг, обретя обычную смелость и решительность, резко сказал: – Чтобы спросить, не презренный ли я раб? Нет! Был рабом, не скрываю. Царь Фарнак дал мне свободу – да будет благословенно его имя! – я теперь вольный гражданин Синопы, – и остывая, спросил: – Это все?

– Нет, не все, – Гатал снова пригладил бородку. – Значит ты Тихон, сын купца из Плакии? – то ли спросил, то ли сам себе ответил на вопрос царь и, наклонившись к тавру, сказал: – Твоя мать – рабыня сколотов.

– Что-о? – Тихон вскочил.

– Успокойся, – придержал его за рукав Гатал.

– Это неправда!

– Увы, правда, – прищурился царь, испытующе оглядывая Тихона. – Сведения проверены… – и, заметив нетерпение во взгляде тавра, объяснил: – Твоя мать искала тебя и отца, хотела выкупить. Но и сама попала к сатархам, а их в свою очередь здорово потрепали сколоты, – флот царя Скилура под предводительством наварха [64] Посидея. Так что твоя мать сейчас у сколотов…

64

Наварх – адмирал, командующий флотом.

Тихон плохо соображал, что там говорил дальше сармат; ему хотелось только одного – побыть наедине со своими мыслями и воспоминаниями. Откуда узнал царь Гатал о его судьбе? – такой вопрос особо не мучил тавра. Он знал о широко разветвленной сети осведомителей царя, особенно среди купцов, за определенную мзду доносивших ему все, что он хотел знать, – это практиковалось в еще больших масштабах и царем Понта. Что именно им заинтересовался Гатал, тоже не являлось тайной для проницательного приближенного Фарнака – о Тихоне, переводчике и дипломате, были наслышаны не только в Понте, но и в Элладе, на Боспоре и особенно в Таврике и среди варварских племен побережья Понта Евксинского. Несколько раз, уже будучи вольноотпущенным, Тихон пытался разыскать мать, но ее следы вскоре после гибели отца затерялись. Все, чего удалось добиться энергичному Тихону, так это получить немалое наследство, оставшееся от отца, – им распоряжался правитель Плакии. Он честно отдал все Тихону, не оставив себе даже малой толики.

И вот теперь, так неожиданно… Собрав в кулак всю свою волю и способность трезво мыслить Тихон прикинул, что, собственно говоря, нужно от него царю роксолан, зачем он затеял этот разговор – конечно же, не от любви и сострадания к тавру.

– Я могу помочь тебе разыскать мать… – как бы отвечая на мысли Тихона, сказал Гатал.

– На определенных условиях… – устало бросил Тихон; для него стала понятна весьма откровенная игра этого жестокого хитреца.

Царь хотел в обмен за мать – а он ее и впрямь мог выкупить у сколотов – заставить знающего немало дипломатических тайн переводчика стать его платным осведомителем. Тихона даже передернуло, когда он представил себя в этой роли…

– Да, на определенных условиях, – оживился царь, предвкушая близкую и желанную для него развязку.

– Мне нужно подумать, – уже не обращая внимания на этикет, сказал Тихон; направляясь к выходу, он даже не поклонился опешившему повелителю роксолан.

После ухода Тихона царь некоторое время сидел, задумавшись. Когда начальник телохранителей осмелился войти в юрту, то неожиданно для себя, и пожалуй, впервые увидел выражение глубокой грусти во всегда жестких и властных чертах повелителя.

– Слушаю, – не глядя на него, сказал царь каким-то тихим, невыразительным голосом.

– Прибыл Афеней.

– Зови, – оживился Гатал.

Афеней, одетый в невообразимые лохмотья, с закопченным лицом и усталый сверх всякой меры, молча склонился перед царем.

– Ну! – нетерпеливо тряхнул его за плечо Гатал.

– Караван разграблен людьми Марсагета…

– Как… разграблен?

Афеней принялся долго и путанно объяснять царю, что случилось в Атейополисе. Лицо Гатала покрылось красными пятнами; звуки, похожие на рычание разъяренного волка, вырвались из горла царя, и помертвевший Афеней упал на колени, потеряв дар речи, – меч Гатала, описав сверкающую дугу, опустился на драгоценный египетский столик. Какое-то время в юрте бушевал ураган – сверкал клинок меча, летали щепки столика, куски кубков и кратера. Наконец, отшвырнув меч, царь упал на пол юрты и надолго застыл, словно прислушиваясь к чему-то далекому. Афеней знал причину его гнева: среди купцов каравана был сын Гатала, рожденный от наложницы-эллинки. Он был одним из лучших разведчиков сармат. О своем промахе, стоившем жизни сыну царя, Афеней конечно же умолчал…

– Афеней! – хриплый от сдерживаемой ярости голос царя заставил задрожать ольвийского купца. – Ты… сегодня же!.. Сейчас!.. возьмешь отряд моих лучших воинов… и всех, кого найдешь нужным! И отправишься к Борисфену! И если к зиме по Марсагету не справят похоронную тризну – слышишь! – ты проклянешь тот день, когда появился на свет! Убирайся!

На другой день договор между царем Фарнаком I Понтийским, городом Херсонесом и царем роксолан Гаталом, где говорилось о совместной борьбе против сколотов, был подписан. Царь Гатал взял на себя обязательства защищать хору [65] Херсонеса и сам город от набегов воинских дружин сколотов. Царь Фарнак должен был снабдить сармат воинским снаряжением, город Херсонес обязался доставлять роксоланам продовольствие и выплачивать умеренную дань.

65

Хора – земли, принадлежащие полису (городу-государству).

Тихон в церемонии подписания договора не участвовал, сказавшись больным. Вместо него переводчиком был начальник царской триеры, за долгие годы общения с рабами-гребцами из племен сармат мог довольно сносно изъясняться на таком нелегком и необязательном для настоящего эллина языке варваров.

В тот же день, пополудни, хмельной от вина и предвкушения милостей царя Фарнака за удачу в столь многотрудном дипломатическом мероприятии Асклепиодор отбыл в Синопу. И в тот же день, вечером, у Гатала родился сын, названный Тасием, – будущий царь роксолан, которому было суждено разрушить стену неприязни и вражды между сарматами и сколотами, усердно возводимую его грозным отцом.

ГЛАВА 11

Майосара, дочь кузнеца Тимна, стирала белье. Чистая озерная вода плескалась у ее ног, осыпая радужными брызгами при каждом взмахе деревянного валька – им девушка из всех сил колотила по полотну. Выстиранные рубахи и платья сохли и отбеливались в ярких лучах летнего солнца на косогоре под присмотром младшей сестры Ававос, между делом гоняющейся за бабочками и швыряющей камни в огромных зеленых лягушек, облепивших песчаные берега озера. Наконец ей наскучило это занятие, и она, усевшись под кустом, принялась рассматривать легкие пушистые облака, толпившиеся над дальними лесами.

Они принимали самые невероятные очертания: важно вышагивающие по небесной лазури бараны вдруг превращались в огромного бодливого быка с одним рогом; затем он тощал на глазах и становился длинным косматым чудищем, разевающим зубатую пасть на оранжевый солнечный диск, чтобы тут же развалиться на лохматые комья, напоминающие собачью стаю, окружившую медведя с длинным лисьим хвостом.

Увлекшись, она не услышала кошачьей поступи Лика, с которым подружилась; тот подкрался сзади и с воплем опрокинул ее в траву. Разозлившись, Ававос швырнула в него земляной ком и попала в лоб. И тут же принялась звонко хохотать при виде ошалевшего от такого неожиданного отпора Лика; сухой ком рассыпался, запорошив глаза, и он, одной рукой отряхивая пыль с лица, пытался на ощупь поймать хохотунью, чтобы задать ей хорошую трепку. Но Ававос, разгадав его намерения, понеслась, сверкая пятками, вдоль берега озера к камышовым зарослям.