Меч Вайу

Ах, Афины… Жрец мечтательно вздохнул, вспомнив свою последнюю поездку.

Он стоял у борта триеры, торопливо рассекавшей волны милого его сердцу Саронического залива. Вот величественно проплывает за кормой мраморная колоннада храма Посейдона среди мрачных скал мыса Суния. Голубоватой дымкой покрыты очертания гор Арголиды, где находится основная природная сокровищница Аттики – серебряные рудники. А вот и старая гавань Фалерон.

Триера, хлопнув парусом, зарывается носом в волну, словно поклоном приветствуя корабли на рейде, и снова стремительно скользит вперед, к гавани Пирея, где со времен Фемистокла базируется военный флот Эллады.

Чувствуя, как перехватывает дыхание от гордости, Герогейтон с восхищением всматривается в разноцветное скопище боевых судов. Здесь и уже устаревшие пентеконтеры и униремы, и юркие биремы, и хищные, узкие триеры, и даже несколько неуклюжих на вид, но весьма мощных и хорошо оснащенных для морского боя квадрирем и кенкерем. Сверкают на солнце ярко начищенная бронза и медь обивки таранов, огромные рисованные глаза на красных, черных, желтых боках судов подмигивают проходящим мимо Пирея торговым кораблям, резные акростоли в носовой части судов поражают вычурностью и красотой, а расписные статуи Минервы под акростолями распластались в стремительном полете над ласковыми теплыми волнами гавани.

Кое-где в суете и криках поднимают паруса, чтобы отправиться в очередной морской дозор или сопровождать караваны купеческих судов в дальние страны; багряные и белые полотнища парусов полощутся горделиво на высоких мачтах, посверкивая на солнце золотым шитьем, – молитвы богу.

Посейдону, посвятительные надписи, пророческие изречения мудрецов перепле-таются на парусах причудливой золотой вязью, отражаясь в воде.

Но вот наконец позади остаются скалистые заливы Мунихия и Зея с укреплениями вдоль берегов, и триера подходит к пристани для торговых кораблей главной гавани Пирея у восточного берега – Канфаросу. Герогейтон блаженно щурится, тонкие губы растягиваются в улыбке. Он с жадностью вслушивается в многоголосый и разноязыкий гам Эмпория и Дигмы, где приезжие купцы выставляют образцы товаров для оптовых сделок. Обширные склады, доки, арсеналы, торговые суда самых разных конструкций и грузоподъемности; мускулистые грузчики сгружают лес, пифосы с соленой рыбой, словно муравьи бегут по узким шатким трапам с кожаными мешками на спине, с шуршащим в них чистым и сухим зерном… И в них все это многообразие звенит, кричит, грохочет, благоухает смесью невообразимо приятных и непонятных запахов, долетающих даже до главной площади Пирея Гипподамии, названной в честь архитектора Гипподама Милетского, составившего план застройки гавани. От площади тянется широкая улица к храму Артемиды, как ласточкино гнездо прилепившегося высоко над морем на скалах Мунихии.

Возница, щуплый, морщинистый, словно сушеный финик, равнодушно сует за щеку обол – плату за проезд из Пирея в Афины, щелкает длинным кнутом, и повозка, выписывая колесами причудливые зигзаги по невообразимо пыльной дороге, катит со скрипом вдоль длинных стен, сложенных из кирпича-сырца. Герогейтон морщится, как от зубной боли, скрючившись на узкой и жесткой деревянной скамейке, пытается укрыться от назойливой пыли – она коварно заползает под одежду и набивается в нос, – но в конце концов смиряется с временными неудобствами, и благодушное настроение снова возвращается к нему и уже не покидает до самых Афин.

А вот и Дипилион – Фриасийские ворота, главный вход в город. К ним устремились три шумные и пыльные дороги: в Беотию, Аллея Академии и дорога в Пирей. Только одна из них, Аллея Академии – по ней обычно идут процессии в дни Великих Дионисий, – радует глаз зеленью ровно подстриженных деревьев на обочинах. Повозка медленно втягивается в мрачный коридор Дипилиона, длиной около сотни локтей; над ним грозно нависают две сторожевые башни, а в конце виднеются окрашенные в светлые тона внутренние ворота; миновав их, путник наконец вступает в Афины.

Герогейтон долго любуется крытым городским фонтаном, рассыпающим мириады тоненьких, сверкающих хрусталем струек, потом не спеша идет к древнему гимнасию [74] Помпейону с вымощенным мраморными, тщательно полированными плитами двориком. Затем, миновав.

Помпейон, направляется к городской агоре по главной торговой улице – Дромосу. Зазывалы у дверей лавок, стараясь перекричать друг друга, предлагают товары: горы свежайшего мяса, огромные корзины с еще трепыхающейся рыбой, круги белого сыра, овощи и фрукты, вина на любой вкус, оливковое масло. Все это изобилие вызывает голодный спазм у жреца, и он, махнув рукой на всяческие приличия, заходит в харчевню, источающую запахи подгоревшего масла, лука и свежеиспеченного хлеба. Герогейтон, смущаясь своего дорогого белого хитона [75] , особенно ярко выделяющегося на фоне закопченных стен, торопливо проходит мимо завсегдатаев харчевни, садится в дальнем углу, заказывает дешевое кислое вино и две небольшие лепешки с мясом и сыром. Но ест не торопясь, смакуя каждую крошку, и почему-то отвратительное вино убогой афинской харчевни кажется ему во сто крат вкуснее дорогих заморских вин из подвалов храма Аполлона Дельфиния в Ольвии…

74

Гимнасий – учебное заведение для детей полноправных граждан в возрасте 16 – 18 лет.

75

Хитон – древнегреческая мужская и женская одежда в виде длинной рубахи из льна или шерсти. 

Приятные воспоминания главного жреца обрывает хриплый заискивающий голос Ксантиппа, владельца камнерезной мастерской, куда и направлялся в этот день Герогейтон. Задумавшись, он не заметил, как очутился на окраине Ольвии, где у большой кучи мраморных глыб, наваленных в беспорядке около невысокого каменного заборчика, отделяющего довольно просторный двор мастерской от улицы, виднелась узкая калитка и деревянные ворота. Ксантипп, нескладный, длиннорукий человек, с темным от мраморной пыли лицом, недавний резчик по камню, разбогатевший по милости царя сколотов Скилура – повелитель варваров щедро платил за свои заказы для украшения городов Неаполиса и Напита, – провел знатного гостя под навес, где стучали молотки камнетесов.

– Как мой заказ? – спросил Герогейтон, поприветствовав ремесленников, поднявшихся при его появлении.

– Почти готов, многомудрый… Эй, Батт! Где ты там! Поди сюда.

На зов Ксантиппа из глубины двора появился кряжистый резчик.

– Слушаю, хозяин, – кланяясь Герогейтону, обратился он к владельцу мастерской.

– Покажи заказ…

Батт неторопливо вышагивает по грубо тесаной брусчатке двора к небольшому зданию, где работают лучшие мастера камнерезного дела, бывшие напарники Ксантиппа. Их, кроме Батта, еще двое.

Герогейтон подходит к рабочему месту Батта, где лежит хорошо полированная плита серого мрамора с еще неоконченной надписью. «При жреце Герогейтоне совет и народ постановили двадцатого числа, – безвучно шевеля губами, читает главный жрец, придирчиво замечая малейшие неточности обработки. – Гефестодор, сын Диогена, предложил. Так как Дионисий, сын Тагона, херсонесит, вообще благосклонным пребывает к народу и, в частности, к гражданам, прибывающим в Херсонес, услуги оказывает…»

– Когда будет готово? – спрашивает жрец у Батта.

Тот, неловко переминаясь с ноги на ногу, отвечает.

«…Произведенные расходы на его написание оплатить архонтам, – Герогейтон незаметно для окружающих кривит губы в хитроватой улыбке: на этот раз архонтам не удалось отвертеться от уплаты за работу. – Призвать на угощение в святилище Аполлона на завтра…» Тут улыбка исчезает с его лица, и он озабоченно подсчитывает в уме, во что обойдется казне храма при теперешней дороговизне обязательное пиршество по случаю торжественной церемонии чествования Дионисия.

Здесь архонты на уступку не пошли…

– Хорошо, – коротко бросает Герогейтон, и довольные похвалой Ксантипп, а за ним и Батт облегченно вздыхают: главный жрец храма Аполлона Дельфиния заказчик придирчивый.

А Герогейтон тем временем рассматривает законченный барельеф из плотного белого мрамора. На нем вырезаны фигуры пяти мужчин перед алтарем и женщины с чашей. Резная надпись окрашена в красный цвет: «Бывшие ситонами Феокл, сын Фрасиадама, Деметрий, сын Феокрита.

Афеней, сын Конона, Навтим, сын Героксена, при секретаре Афенодоре, сыне Демагора, это изображение Герою Внемлющему посвятили». Герогейтон хмурится и, попрощавшись с резчиками и Ксантиппом, возвращается той же дорогой в храм. Афеней, сын Конона… Сын блудной рабыни и одного из самых уважаемых граждан Ольвии, оставившего Афенею немалые богатства.