Мединститут

Это именно та эпоха, которую новое руководство старается ныне забыть и исказить всеми силами, огромный исторический пласт, грозящий бесследно уйти из памяти поколений, уже не оставивший в них ни следа, ни воспоминаний.

Итак, в одном секретном НИИ собрался закрытый партком. Секретарь начал сухо и бесстрастно зачитывать повестку. Среди собравшихся нарос шум, и «спикер» поднял голову. Открылась дверь, и в зале появился виновник внеочередного заседания – коммунист Ломоносов. Опоздание на партком приравнивалось к дезертирству с поля сражения и жестоко каралось. Все взоры собравшегося актива устремились на него. Ожидалось, что «седина в бороду», не спавший три ночи и наглотавшийся транквилизаторов, тихо сядет в заднем ряду и будет молчать, временами сморкаясь виновато.

Но Виктор Иванович выглядел хорошо, свежо, бодро, даже молодцевато. Вообще, Ломоносов был видный мужчина. Как сейчас характеризуют, «с большой потенцией». И одет он был не в строгий костюм-тройку, а как-то лекгомысленно- в светлые полотняные брюки и рубашечку с коротким рукавом. В руках его, однако, была лёгкая папочка. Как ни в чём не бывало, он прошествовал к трибуне, и, не обратив внимания на секретаря, обратился к собравшимся. Очки его хулиганисто заблестели.

–Товарищи! – звучно сказал он.– Нет, не так. Дорогие товарищи! Я буду краток. Итак, в связи с обнаружившимися фактами, своё дальнейшее пребывание в рядах нашей славной КПСС считаю отныне для себя невозможным. Прошу партком освободить меня от членства в партии с момента подачи официального заявления. Благодарю за внимание…

Пока все оправлялись от лёгкого шока, Виктор Иванович эффектным движением вынул из папочки с тесёмочками листочек и протянул его секретарю. Поверх заявления он аккуратно положил свой партийный билет. После этого он завязал тесёмочки и пружинистым шагом покинул собрание так же, как и вошёл. Обсуждение было бурным. Про Маргариту Густавовну сразу забыли.

Прецедент был небывалый- пожалуй, никто из 17 миллионов членов КПСС не осмелился бы повести себя так, как этот- в оценке действий ведущего специалиста уже не сомневались- отщепенец и враг. Заявление о добровольном выходе из «рядов» было сухим и написано от руки по всей форме. Удовлетворить его, однако, не посмели – поцедуры выхода из партии не существовало, несмотря на принцип демократического централизма, и даже смерть не избавляла от членства в ней. Заявление подшили к делу, а гражданина Ломоносова в течение двух последующих экстренных заседаний единогласно исключили за неявку на партком, морально-бытовое разложение и «переход в ряды капиталистического лагеря».

Через неделю его вызвали в отдел кадров и ознакомили с приказом об увольнении «в связи со служебным несоответствием». Более того, к нему на дом явился наряд милиции, потребовал предъявить паспорт и тут же, в прихожей, тиснул в него печать «Выписан». Всё, отщепенец был уничтожен.

Вскоре Виктор Иванович завершил процедуру развода с женой и покинул столицу навсегда. У него был старый институтский друг и одногруппник в К…– Гиви Гаприндашвили, заведующий хирургией крупной провинциальной больницы. На свой страх и риск он принял Ломоносова, помог ему устроиться в своём отделении, выбил общежитие. Немалую роль сыграл и благопрятный отзыв заведующего кафедрой местного мединститута профессора Тихомирова. Он тоже знал Виктора Ивановича как первоклассного специалиста одного с собою уровня.

Вот так бывший перспективный учёный оказался на должности рядового хирурга 10-й больницы. Впрочем, сброшенный с сияющих вершин науки и московского медицинского мира пожилой человек не отчаивался. Он начал довольно успешно оперировать рядовой городской контингент, почти моментально заработал репутацию и укрепился на новом месте.

Исключённый встал в очередь на квартиру и понемногу привыкал к новой действительности. Она оказывалась не такой уж плохой. Как говорил один из героев Чехова, «и в Сибири люди живут». Тем более, что к нему в К… приехала любящая Маргарита. Она уволилась из института и последовала за любимым в надежде порвать с прежним, столичным и начать новую, счастливую жизнь в провинции. Советский Союз, занявший добрую половину евразийского континента, огромная и загадочная страна, всегда предоставлял эту возможность. Уж «уехать» в ней было куда.

– 18-

«…А уж если на экране появляется обнажённая женская грудь, то тут сбежавших ревнителей чистоты морали не сосчитать. Было бы глупым высокомерием отрицать, что «та-а-акие» сцены могут возбуждающе подействовать на незакалённую нервную систему подростка. А с половым воспитанием, половым просвещением у нас- признаемся в очередной раз- дело обстоит из рук вон плохо, пожалуй, никак не обстоит»

(Советская пресса, октябрь 1986 года)

До общежития Лечебного факультета К…ского мединститута Булгаков добрался уже в десятом часу вечера. Он был не один.

Это было пятиэтажное кирпичное здание послевоенной постройки в форме буквы «П». Вид у него был ветхий и казённый- краска на стенах давно выцвела, штукатурка почти везде отвалилась, а рыжий кирпич стен имел в себе что-то тюремно-казематное. Генеральный ремонт здесь никогда не проводился. Угрюмость корпуса сглаживали обитатели – молодёжь 17-25 лет, представители советского несгибаемого студенчества. Студенты- медики отличаются от прочих студентов ещё и патологическим оптимизмом- оптимизмом сродни чёрному юмору. Это у них профессиональное и впитывается с первых же месяцев учёбы, когда начинаются занятия в анатомическом театре.

Кто не испытывал нервного потрясения, оказавшись возле мраморного стола с лежащей на нём распрепарированной человеческой мумией, вынутой из ванны с формалином! Кто не держал в руке человеческий череп- но не для гамлетовского нытья, а чтобы чётко показать на нём foramen caecum, alae minoria ossis sphenoidale, крылонёбную ямку и массу, массу других пунктов и анатомических образований! Кто никогда не декапитировал лягушек, не разрезал бездомных собак, не заражал белых мышей особо опасными инфекциями?… словом, кто не готовился стать врачом, тот, может быть, и нашёл бы «эту общагу» ужасной, но и нынешние обитатели её, и прежние, ныне знаменитые и уважаемые в К… люди, вспоминали её тепло, точно родительский дом, с такой теплотой показанный в фильме «Солярис».

Булгаков тоже – только сначала, в первые месяцы первого курса- ещё морщился при виде загаженных общих туалетов, чадных кухонь с тараканами и комнат в четыре и пять кроватей, на которых умудряется одновременно ночевать, не мешая друг другу, вдвое больше людей. Плюсы такой жизни перекрывали немногие её минусы. Тем более, что на старших курсах он уже жил в двухместном »номере» с максимально возможным комфортом.

В общежитии было привольно, и почти все те студенты, кто были местными и жили с родителями, завидовали своим товарищам, поселившимся в «Брестской крепости» – так неофициально называли эту облупившуюся приземистую пятиэтажку.

Булгаков прошёл пешком почти весь путь от общежития Трубопрокатного завода. Голова требовала проветривания, а маршрут на трамваях с пересадкой его отталкивал. По времени это было бы ненамного быстрее, только в транспорте нужно было ещё ждать, платить и толкаться. Пройти же можно было напрямую по задним дворам, между каких-то пакгаузов, несколько раз пересекая на своём пути железнодорожные пути. В темноте существовала опасность где-нибудь споткнуться и подвернуть ногу, но Антон хорошо знал здешние места и любил пешие прогулки.

Он постоянно вздыхал, вспоминая расстроенное лицо Маргариты. Он ушёл, оставив её сидеть на кухне, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки. В комнате громко храпел Виктор Иванович.

Антон одел ботинки, куртку и вышел на воздух. К этой странной паре он испытывал глубокое уважение. Такая женщина, как Маргарита Густавовна, изначально вызывала восхищение, а то, что она оценила и выбрала в спутники жизни именно Ломоносова, которого и Булгаков считал образцом для подражания, делало её необыкновенно поэтичной. Но Антон никак не мог понять причин дисгармонии между супругами, возникшей в последнее время. Ломоносов никогда не говорил с ним на эту тему, а Маргарита, при всей своей внешней простоте и открытости, что-то таила глубоко внутри себя.