Медведь

Он откроет глаза, я посмотрю в них – и это будет настоящее счастье! Даже если он меня не узнает, он будет жив. Об этом счастье можно не догадываться всю жизнь, а можно понять мгновенно, когда мгновения самой последней, крайне тяжелой степени.

А потом у нас будет совсем другая жизнь, но ведь медицина не стоит на месте! Кто сказал, что мы не сможем сделать новую жизнь чуть более счастливой, даже если никто не поймет этого счастья.

Крылья внутри успокоились и словно укрыли сердце. День за днем они бились, трепетали, и вот замерли, последние, после врачей, после экстрасенса, смирившись с бессилием – там уж как Бог даст, а мы все сделали. Они словно вышли наружу и укрыли меня целиком.

Часть 2 КРЫЛЬЯ ТРЕТЬЕЙ СТЕПЕНИ

Белый коридор. Железные стулья. Большое окно почти до пола.

За окном ярко светило солнце, внутренний двор большой больницы по-прежнему был покрыт снегом, но снег таял, и в воздухе пахло весной, даже тут, в больнице, даже возле дверей реанимации. Они открыты настежь, за ними, как всегда, пусто, тихо и для постороннего, заглянувшего внутрь, ничего не происходит. Но и там наступила весна: по коридору гуляют солнечные блики, а кислый крайне тяжелый запах угасающей жизни, смешавшись с острым крайне легким запахом жизни пробуждающейся, будоражит и щекочет внутри самые дальние, потаенные, давно не звучавшие струны. Март на дворе.

Тут, в коридоре большой серой равнодушной больницы, именно сейчас, весной, хотелось набрать в легкие воздуха – пускай и кислого, спертого, больничного, – и выдохнуть благодарно: «Как же жить-то хорошо! Вот просто быть живым, и больше ничего не надо!»

Правда, еще домой очень хочется. Скоро я буду дома!

Поливая мне спину ледяной водой из душа, врач тыкал в нее пальцем и спрашивал:

– Чувствуете? Больно?

– Палец ваш чувствую, боль – нет.

– Плохо. Значит, потеряна чувствительность. А тут? А тут?

Мне казалось, что это не на самом деле, вот еще пара секунд, и я проснусь.

Вообще-то проснулась я полчаса назад и, только встав с постели, прямо в ночной сорочке, отправилась на кухню пить кофе.

Поставила на плиту чайник, насыпала в чашку кофе и сахар. Стояла, слегка прислонившись к плите, ждала, когда закипит чайник. Частенько, особенно когда на кухне за большим круглым столом у нас с Медведем собирались гости, я стояла так возле плиты, на которой что-то готовилось. Ничего не происходило: плита новая и исправная, пламя не выбивалось из конфорки.

Этот раз был особенным. Сорочка на мне загорелась. Вот так просто: взяла да и вспыхнула, как факел. То ли сквозняк, то ли искра, то ли судьба.

Любое несчастье, будь то страшная авария, случайное уличное происшествие или нелепая бытовая травма – секундное дело. За эти секунды люди редко успевают даже удивиться, а осознают и анализируют произошедшее уже после – часами, днями, годами.

Я даже не успела испугаться, когда почувствовала, что языки пламени лижут мою спину. Успела только попросить:

– Помоги мне, Господи!

Скинув через голову обгоревшую рубашку – прожженная дыра вместо спины – и чувствуя боль, набрала телефон «Скорой».

– Это больница, – увидев мою спину, с порога констатировал врач.

– Больница скорой помощи! – торжественно внесла ясность его спутница в синем костюме со светоотражающими полосками.

Видимо, она хотела произвести на меня впечатление, но впечатление произвела на нее я, потому что, услышав название больницы, рассмеялась.

– Прекрасно. Очень логично. Куда же еще я могу попасть, и главное, очень вовремя! – пробормотала я и покорно отравилась в ванную остужать спину. Под ледяной струей я и правда ее не чувствовала.

Любой, а тем более сильный ожог, надо срочно охлаждать водой. Даже когда причина ожога – будь то открытое пламя или кипяток, – устранена, неохлажденные верхние слои кожи проводят жар вглубь, поражая нижние слои и нанося еще большие повреждения.

Когда я вышла из ванной, озноб спал и на смену ему пришло жжение:

– Ой, чувствую, ох как теперь чувствую! – заныла я.

– Это хорошо, – просиял врач. – Пусть вам это покажется странным, но в данном случае, чем больнее – тем лучше.

Мне вкололи обезболивающее, дали время собрать вещи, кое-как одели – вроде замерзающего француза времен войны 1812 года: халат рукавами вперед, плед для тепла на плечи – и повезли на «Скорой» в больницу.

– Как от вас вкусно пахнет, – мечтательно сказала одна из сотрудниц бригады «Скорой».

– Чем? – не поняла я.

– Курочкой гриль, – совершенно серьезно ответила она. Видимо, как и я, этим утром она не успела позавтракать.

В машине поставили капельницу и уложили на кушетку, несмотря на просьбы разрешить ехать сидя.

«Скорая» подпрыгивала на ухабах, я лежала на боку, вцепившись в кушетку, чтобы не упасть на поворотах, и смотрела в окно. Было видно только пронзительно голубое небо да голые верхушки деревьев, поэтому периодически я спрашивала ехавшую со мной женщину-врача, заботливо укрывшую меня своей курткой, где именно мы находимся.

– Проезжаем метро Купчино… Уже на Витебском… Скоро Будапештская… Вот и больница, – сообщала она.

Знакомая дорога, сколько раз я ездила и даже носилась по ней, не предполагая, как быстро меняется жизнь и что на одном из ее лихих виражей придется двигаться вот так: лежа на носилках, в халате, надетом задом наперед, глядя в проплывающее за окном небо.

По дороге врач рассказала мне, что теперь на весь город действует один ожоговый центр, поэтому всех везут именно туда.

В прошлую смену они доставили в больницу с сильнейшими ожогами водителя-дальнобойщика. На привале он решил разогреть себе ужин, включил плитку, а она возьми и взорвись прямо возле него. И ничего, выжил, так что и ты не переживай – все обойдется.

Наконец подъезжаем к знакомому – до боли – приемному отделению. Сюда привезли выжившего после ДТП Медведя. Здесь я притопывала от холода заснеженной зимней ночью, глядя на яркий свет в окнах реанимации. А вот теперь сама медленно плыву по пандусу в карете «Скорой помощи». Это настолько нелепо, что, может быть, просто снится.

– Сами выйти сможете?

– Смогу.

– Тогда держите капельницу, – вручили мне бутыль, из которой по трубке в вену текло лекарство.

В приемном покое было как всегда людно. До этого по дороге я несколько раз интересовалась, не придется ли мне провести несколько часов в общей очереди на оформление в больницу.

– Не придется, – заверяли меня сотрудники «Скорой». – Ожог – дело экстренное, надо сразу принимать меры во избежание присоединения инфекции, к тому же у вас большая площадь поражения.