Эмбрион

«Зайди за мной и отведи туда…»

Зайди за мной и отведи туда (июней мимо, мимо октябрей), где существует только темнота, где ничего не совладает с ней. Где я всего лишь странник, имярек. Сиротством наступившим поражен. За окнами приостановлен снег, ребенок плачет выше этажом. И некому признаться в эту ночь мне в том, что Демиург, в который раз, по черно-белым клеткам мерзлых почв, переставляет, как фигуры, нас.

«Я расскажу, как совершала те…»

Я расскажу, как совершала те шаги по стеклам – в полной темноте, внимая стукам сердца-метронома. Про в немоту сошедший диалог, про взгляд на небо, где беспечный бог уснул на мягком в позе эмбриона. Про суицид, что не был завершен, про то, как ты накинул капюшон и вышел вон из дома, из эфира. Про путь из страха без поводыря, про все те камни, по которым я смогу подняться на вершину мира.

«Мятежный призрак движется во мгле…»

Мятежный призрак движется во мгле, и вещий сон его рисует кисть. Мы в этом сне, на собственной земле пропав однажды, не смогли найтись. И тысячнадцать лунный ореол белел среди линяющих светил. Никто не звал нас, за собой не вел, дорожной пылью стрелок не чертил. Но Некто видел все в своем большом стеклянном шаре – как в нутро реки без страха мы ныряли голышом, и трепетали звезды-поплавки.

Снежная стена

Нас отделяет снежная стена от лучших дней, лишенных окончанья. Как долго здесь безмолвствует зима, как мы под стать храним свое молчанье. Здесь ветер злится от избытка сил, в нем жизни нет, ему и равных нету, он низвергал нас, юных, возносил, забавы ради раскидал по свету. И не собрать, и не слепить в одно, и не найтись, ведь немоте не вторят. И каждый сам, как снятое пальто, что на крючке повисло в коридоре. Все неизменно – даты, имена, работа, деньги, становленье старше. Как долго здесь главенствует зима и волочит существованье наше.

Побратим

Долой того, кто стал виной всему, что вспоминаешь всуе. Мгновенья, множащие боль, переберем, перетасуем. Деревья руки-ветви сквозь кромешный мрак протянут к солнцу. Все то, что ценным лишь звалось, уже лежит на дне колодца. Убавим звук. Замедлим шаг. Не следуй ничьему примеру. Ты – побратим, а не чужак. Ты тоже одинок не в меру. Маши проезжим поездам, что стали частью чьих-то судеб. Нас жизнь расставит по местам, нас смерть, как водится, рассудит.

«Сквозь неба распоровшегося серость…»

Сквозь неба распоровшегося серость просачивалась снега белизна. Все засыпало и всему хотелось не верить в пробужденье после сна. Ломалось и хрустело под ногами вчерашних луж нетвердое стекло. Но нам воспрянуть духом помогали слова о том, что время истекло. Зима шагнула в город, как впервые, минуя протяженный виадук. Я видел вновь ее глаза слепые, и впалость щек и узловатость рук. На снег легла, как траурная лента, тропа, запечатлев ее шаги. Зима осталась, сжалившись над кем-то, и всем земным законам вопреки.

«Не нарушай царящего молчанья…»

Не нарушай царящего молчанья, где боль ясна. Я, кажется, готов когда-нибудь, молчанье источая, уйти по кромке белоречных льдов. Со счета сбросить все ориентиры. В чистовиках слова, в черновиках слова, стирая клеточки-квартиры, уйдут со мной. Останутся в веках тела деревьев, исполины-зданья. Запомни это, но не обещай не забывать, как часто до свиданья таит в себе зеркальное прощай.

«Реальность грустна: ты жив, а потом отпет…»

Реальность грустна: ты жив, а потом отпет, и солнцем душа садится за горизонт. Не важно, где жил и сколько десятков лет, каких и когда стремился достичь высот. Что ел на обед, как часто ходил смотреть в туманную даль, которой за все прощен. Но музыка дней твоих не воскреснет впредь на клавишах тех, что могут звучать еще. Я знаю, ты жил неспешно и не спеша успеть – опоздать, найти – потерять, обресть бесценную мысль, в которой так хороша минута, что здесь пройдя, остается здесь. Я знаю, ты жил в душе небеса храня, как белый цветок, камыш, полевой вьюнок. И грезил взлететь бескрылым, когда земля начнет уходить стремительно из-под ног.

«Илот зимы на окнах вывел шрифт…»

Илот зимы на окнах вывел шрифт. Наверное, так трудно – жить скорбя о воле. Вновь скрежещет в доме лифт, как будто возит смерть внутри себя. Со временем я полностью привык хранить в душевном сейфе все подряд. Какой несуществующий язык объединит слова, что в нем болят? Спускает полночь с неба невода на город, что к покою не готов. И людям снится черная вода, чешуи рыб и крылья мотыльков, им снится свет серебряный, как ртуть, как он скользит по черной той воде… Ладони к свету страшно протянуть, куда страшней – исчезнуть в темноте.

«Суфлеры, словно – сквозняки в метро…»

Суфлеры, словно – сквозняки в метро, напрасно шепчут откровенья про реальность ада, иллюзорность рая. Я прорасту у смерти на виду и к терпеливо ждущим побреду, из мерзлой почвы стопы вырывая. Свет рассекает однородный фон, и вечной спешке преданный вагон снижает темп, предчувствуя нирвану. Я – пассажир, я буду им, пока так мучит жажда одного глотка свободы той, что мне не по карману. С уходом медлит юности сезон, но день его, как нехороший сон, сошел на нет, собою озаботив. Пока горят четыре цифры ноль, наполни шприц и сердце обезболь, мой верный врач, садящийся напротив.

Клеймо

Промозглый ветер листья носит, и быстро зреет темнота. Внутри таящаяся осень выходит паром изо рта. Все медленно дойдет до точки — так временем заведено, когда найдешь своей цепочки недостающее звено. Я не горазд словами мучить властителя небесных битв. Он все равно сгущает тучи — как огражденье от молитв. Но тишина страшна на деле и там, где звука не дано, не выжигай на бренном теле моем безмолвия клеймо.