Мемориал

Одно дело — сражаться с ахейцами, знающими горечь поражения, израненными, истомлёнными в боях, и совсем другое — со свежей дружиной Ахилла, возглавляемой самим Пелидом. Одержимый божественным вдохновением, он неведомым чутьём знал, когда, в какой момент и где нужно было ударить. И вот последствия такого удара: разорванные ряды, войско, размётанное по всему полю, или нет, не войско, а какие-то бессмысленные обрывки, бегущие кучки бойцов, почти неспособные к защите.

— Полидамас был прав! — с горькой злобой сказал Гектор неизвестно кому, в пустоту. — Полидамас был прав, а мне Боги затмили разум. Нельзя было оставлять войско в поле. И дурак догадался бы, что после смерти Менетида Ахилл не удержится и сам возглавит свои дружины. А это наша верная смерть, — и он правой рукой утёр пот с открытого лица (шлем был в левой, а щит — за спиной). И ещё чернее, ещё страшнее стало лицо его от размазанной грязи. — Теперь уже бегство не остановить! — безнадёжно сказал воин. — Что же делать? Идти в Трою? Или драться с ахейцами здесь, пока можно будет?

Показался небольшой отряд Агенора.

— Попробуем задержать их здесь, Приамид? — крикнул Агенор.

— Попробуем, — согласился тот, надвигая тяжёлый трофейный шлем.

И они стали отгонять ахейцев, давая возможность своим спасаться за врата Города. Поначалу это было легко — пока нападали отдельные отряды. Но вот явился и сам Ахилл, а за ним, словно чёрный гудящий рой — ахейские латники.

— Я постараюсь отвлечь его! — крикнул Агенор.

— Опасно! — отвечал ему Приамид.

— Не опаснее, чем здесь дожидаться! Была, не была! — и троянец поскакал вперёд.

Гектор видел, как поодаль они столкнулись с Ахиллом, как перебросились копьями, а потом Агенор понёсся в сторону, и Пелид, клюнув на приманку, помчал за ним, увлекая часть своего отряда.

Гектор ударил на оставшихся и без труда рассеял их. Это был счастливый миг: разбитые троянцы, измученные жаждой, гонимые страхом, один за другим устремились в Скейские ворота, спасительно распахнутые стражей; воины зорко следили, чтобы не допустить врага и дать возможность спастись всем живым.

Прошло какое-то время; с полчаса или около того. Горячий ветер прошёл по стене, задел волосы и перелистнул страницы рукописи. И там, на первой странице, среди витых готических листьев, среди роз и лилий, было написано: Incipit vita nova. Да! Начинается новая жизнь. Я сам перелистывал когда-то эту книгу, выводя готические буквы и узоры. И когда переписывал, виделись мне Флоренция и Равенна, мерцали мозаики, мрамор, фра Джованни Боккаччо рассказывал что-то о Божественной Комедии, пахло рекой, морем, шиповником и Возрождением, и фра Джованни всё доказывал, что Баптистерий — это древний храм Марса; а у Ивановских ворот стояла бронзовая волчица римская и рядом с ней — Данте Алигьери читал ясно и чисто.

«В том месте книги памяти моей, до которого лишь немногое можно было бы прочесть, стоит заглавие, которое гласит: Incipit vita nova. Под этим заглавием я нахожу слова, которые намереваюсь передать в этой книжице, если и не все, то, по крайней мере, смысл их. Девять раз уже, после моего рождения, обернулось небо света почти до исходного места, как бы в собственном своём вращении, когда моим очам явилась впервые преславная госпожа моей души, которую называли Беатриче многие, не знавшие, что так и должно звать её…»

Повеял горячий ветер и зашелестел страницами.

— Это же ясно, Иван Ильич. Конечно же, каждое здание строится с определённым смыслом.

Я видел, как на руинах башни разговаривали двое приятных людей зрелых лет: один, одетый попроще, а другой — довольно изящно, по московской моде, в добротном камзоле, в коротких штанах-кюлотах и белых чулках. Объясняя, он сделал широкий жест в сторону Брусенского монастыря; из-за алых зубцов Ивановских ворот сверкнули венцы храмов.

— Что же говорить о строениях духовных? — продолжал архитектор. — Тем более о древней обители! Каждое здание суть образ, гиероглиф, он может быть божественным или демоническим, смотря по тому, кто, где и зачем строит. Несколько симболов, соединённых мистической связью — и вот вы, мой друг, уже в ином мире.

В изумлении увидел я тут, как ожила внезапно каменная ограда, поднялись золотые венцы храмов, и вокруг них закружились белые, ослепительно сверкающие, звёзды, закручивая воронку иного мира.

Прошёл Джан Баттиста Вольпе, хитро мне подмигнув, в отдалении споро трудились каменщики, выкладывая стену под взором строгого, чудно одетого итальянца.

Повеял горячий ветер, и сквозь зыбкий воздух навалилась на меня выжженная солнцем равнина.

Прошло какое-то время, с полчаса или около того. Троянцы успели укрыться в Акрополе, одним из последних промчался Агенор.

— Я его провёл! — захохотал он. — Все наши успели?

— Да.

— Скорее в Город! Не оставайся здесь.

Но Гектор остался.

Гектор остался и подал знак, чтобы закрывали ворота, хотя и слышал, как с Башни отец призывал его отступать. Но Поле не отпускало его: долина, усыпанная телами бойцов, сражённых по его вине, речка, осквернённая трупами и стыд за собственное безумие, за то, что вчера он остался глух к совету Полидамаса, ослеплённый безумной наглостью. И ещё нечто удержало его.

К Илиону приближался отряд ахейцев, и во главе его шёл в новых сияющих доспехах вождь, которого ни с кем не спутаешь. А самое главное — что Ахилл дал знак своим воинам задержаться. И он шёл впереди, значительно впереди, с каждым шагом отдаляясь от неподвижной стены щитов. Он как бы вызывал, и Гектор понял, что вызов брошен ему.

И напрасно Приам звал сына со старой каменной кремлёвской стены; Гектор почувствовал приближение своего часа. Отступать было нельзя; это значило бы перестать быть самим собою. Уж лучше смерть, чем постоянное ощущение собственного греха и презрение соратников. И Приамид обернулся и снова махнул стражникам:

— Закрывайте ворота, — и пошёл навстречу ахейцу, встряхивая оружие, пробуя тяжесть копья и трофейного щита.

Противник быстро приближался, почти бежал. И Гектор, чувствуя силу врага, устремился прочь, изредка оглядываясь. Он рассчитывал измотать Ахилла, сбить ему дыхание. Начался долгий изматывающий бег, страшный гоплитодром.

План, кажется, оправдывался.

Ахилл раздражался, впадал в ярость, бесился с досады, что не может поймать беглеца, кричал ему вслед проклятия и ругательства, а Гектор, молча посмеиваясь, бежал и бежал, выравнивая дыхание и сберегая силы. Доспех был тяжёл, но троянец, воспитанный долгими часами тренировочного гоплитодрома, летел без устали.

Так они обогнули стену, описав круг около троянского кремля, и Гектор старался по возможности держаться в тени стен, в то время как Пелид вынужден был оставаться на жарком солнце поодаль, опасаясь дротика или стрелы искусных илионских метальщиков.

Гектор пробежал ещё немного. Они приближались к Источнику. Выложенный большими плитами, он был когда-то людным: троянки мыли здесь бельё. Сегодня победитель вымоет в нём руки, замаранные пылью и кровью врага.

Троянец остановился и спокойным ровным шагом пошёл в наступление. Ахилл опешил и даже подался немного назад, он понял, что Гектор не просто убегал в страхе, а отступал с какой-то коварной целью.