Мемуары [Лабиринт]

В тот же день я изучил соответствующие материалы и сделал для себя наброски основных пунктов будущего документа. С этим я на следующий день отправился к Вагнеру. Сначала меня принял обер-лейтенант фон Альтенштедт, с которым я обговорил лишь вопросы общего характера. Мне стало понятно, что его несколько подчеркнутая офицерская манера держаться была для Мюллера бельмом на глазу.

Сам генерал-квартирмейстер был человеком лет пятидесяти пяти, спокойным и деловитым, хотя и не лишенным темперамента. Сначала он задал мне несколько вопросов о моем происхождении, профессии и затем спросил: «Как, собственно говоря, вы попали в аппарат (он имел в виду мою службу)?» Я рассказал ему о целой цепи случайностей, с которыми жизнь сталкивает любого человека. Затем мы перешли к делу. Я изложил ему свою точку зрения, подчеркнув то, что считал основным, исходя из имевшихся в моем распоряжении документов. Я добавил, что в данный момент спор вокруг вопросов престижа означал бы ненужную трату времени. По моему мнению, сказал я, необходимо как можно быстрее найти удовлетворительное для обеих сторон решение вопроса. В ходе беседы, однако, мы вновь запнулись на проблеме профессиональной самостоятельности, праве отдавать самостоятельные приказы и вопросе о тактической подчиненности в различных территориальных районах [28] . Я считал, что районы, управление которыми намечено отдать в руки гражданских властей, ни с какой стороны не будут представлять для нас проблемы, так как там будут существовать такие же субординационные отношения, как в оккупированных областях. Что же касается фронтовых районов, говорил я, нет, видимо, никакого сомнения в том, что здесь решающую роль будет играть точка зрения оперативного военного руководства и полная субординационная подчиненность подвижных подразделений полиции безопасности и СД фронтовым командирам сухопутных войск. В тыловых районах сухопутных войск полная подчиненность не представлялась мне более необходимой и казалась несоответствующей целям использования этих подвижных подразделений, так как планируемые специальные отряды должны были выполнять в профессиональном отношении совершенно иные задачи и их самостоятельность была необходимой потому, что они не должны были действовать в соответствии с тактическими приказами сухопутных войск.

28

В первом варианте своей рукописи Шелленберг говорит: «Камнем преткновения оставался следующий пункт — кому должны подчиниться спецчасти тактически и организационно в различных районах? — то есть на фронте и в тылу сухопутных войск».

Генерал Вагнер в конце концов в основном согласился с моими предложениями. Затем мы перешли к техническим деталям. Я предложил, придерживаясь намеченной цели, подготовить проект приказа, который я представил бы ему без предварительного обсуждения с Гейдрихом, чтобы он, Вагнер, мог бы внести необходимые, по его мнению, изменения. Генерал-квартирмейстер был полностью удовлетворен таким итогом.

Проекту я предпослал своего рода преамбулу. В ней приводились выдержки из приказа фюрера об «Использовании мобильных подразделений полиции безопасности и СД в составе сухопутных частей вермахта для обеспечения безопасности войсковых тылов». Выступая, таким образом, в роли исполнителя воли фюрера, я использовал эту преамбулу в качестве юридического обоснования всего проекта.

Через два дня я представил генералу результаты своей работы. Он вместе с Альтенштедтом тщательно изучил проект. «Согласен, — сказал он, — все в точности, как мы договорились. Надеюсь, что вашему шефу теперь не к чему будет придраться».

Когда я докладывал об этом Гейдриху, ни один мускул на его лице не дрогнул; на нем не отразилось ни недовольства, ни удовлетворения. Сказав, что он хочет еще раз обдумать этот вопрос наедине, он простился со мной. На следующий день он вызвал меня и заявил: «В общих чертах я согласен с вашим проектом. Но прежде чем я и Вагнер подпишем его, мне бы хотелось уяснить некоторые пункты. Местами ваши формулировки, в особенности касающиеся доставки взрывчатых веществ и возможности использования технических средств связи, слишком туманны и расплывчаты. Пожалуй, лучше всего было бы, если бы вы вместе со мной поехали к Вагнеру на Бендлерштрассе, чтобы на месте внести необходимые поправки».

Вагнер и Гейдрих, хотя и поздоровались друг с другом довольно официально и натянуто, в ходе беседы, первоначально носившей чисто личный характер, все же наладили взаимные контакты. Но по мере того, как они фразу за фразой обсуждали проект приказа, Гейдрих все чаще выдвигал свои возражения. В ответ на его предложение внести какую-то поправку в текст, Вагнер энергично протестовал. Гейдрих, в свою очередь, когда Вагнер предлагал свой вариант формулировки, отвечал отказом. Я, со своей стороны, неукоснительно придерживался первоначального текста и был против любых поправок и изменений. Правда, временами я внутренне соглашался с возражениями собеседников, предлагавших более точные формулировки. И все же я полагал, что стоит пойти на исправление хотя бы одного пункта, конца этому не будет. Наконец, Гейдрих и Вагнер встряхнули свои авторучки и подписали проект, не изменив в нем ни одного слова. На словах договорились о том, чтобы оригинал с грифом «Главнокомандующий сухопутными войсками» был издан для сухопутных войск, причем Гейдрих оставил открытым вопрос, не следует ли снабдить экземпляры этого издания еще и грифом «Рейхсфюрер СС». И Гейдрих, и Вагнер, видимо, были довольны результатом встречи.

К изумлению моему и Вагнера Гейдрих попросил генерала переговорить с ним наедине. В ответ на удивленный взгляд Вагнера Гейдрих сказал: «Речь идет о приказе фюрера». Вагнер кивнул и сказал: «Ах, вот как» [29] . Я однако видел, как изменилось его лицо. Взгляд его стал холодным и серьезным, он непроизвольно выпрямился в тяжелом кожаном кресле. Гейдрих ждал, пока я покину комнату.

Довольно долго я ходил по коридору взад и вперед. Сквозь массивные, сделанные из дуба, двойные двери кабинета Вагнера я несколько раз слышал, проходя мимо, — как голоса внутри поднимались чуть ли не до крика. Через полчаса они вышли — Гейдрих, как всегда, с невозмутимым лицом и размашистыми движениями, Вагнер шел сдержанным шагом, лицо его покраснело. Простились они коротко и по-военному.

29

В первой редакции своей рукописи Шелленберг пишет: «Гейдрих дал понять, что хотел бы побеседовать с Вагнером наедине относительно приказа фюрера, о котором, наверняка, ему уже известно. Вагнер подтвердил, что знает о приказе, однако мне самому было неясно, о каком приказе фюрера идет речь. Я тут же вышел из комнаты».

В автомобиле, на обратном пути к Вильгельмштрассе, мы на первых порах не обменялись с Гейдрихом ни словом. Наконец он обронил: «Вагнер держался очень умело. Более подходящего человека для такой должности вермахту не найти. Я рад, что вы так быстро закончили с ним переговоры».

Перед тем, как расстаться, он попросил меня срочно передать ему все документы, связанные с переговорами с Вагнером. «Они нужны мне для доклада у Гиммлера. Вы можете считать себя свободным. Дальнейшие детали я обговорю с Мюллером» [30] был отдан Гитлером только в устной форме и передан руководителям специальных групп тоже только устно, с указанием о необходимости соблюдать его в строгой тайне. Я ничего не знал ни об этом приказе Гитлера, ни о содержании последующих донесений специальных частей».].

30

На Нюрнбергском процессе представитель обвинения вменил в вину Шеллеибергу тот факт, что он, по его утверждению, был единственным составителем текста соглашения между германским вермахтом и СС, которое дало «айнзацгруппам» разрешение сопровождать германскую армию в походе на Восток и уничтожать всех евреев, находившихся на оккупированных территориях Советского Союза. Шелленберг на это обвинение возразил следующее: «Оглядываясь на прошлое, я пришел к убеждению, что и Гейдрих, и Вагнер, а также командующие группами армий знали о задачах специальных частей, которые выходили далеко за рамки задач, перечисленных в тексте соглашения. Из материалов дела Олендорфа известно, что приказ [об „урегулировании“ еврейского вопроса. — Прим. издателя

Теперь нам нужно было не отставать от стремительного темпа запущенной на всю мощь военной машины. Час большого генерального наступления ощутимо становился все ближе. «Невидимые фронты» уже пришли в движение. Много усилий потребовала маскировка нашего выступления против России. Следовало обезопасить от шпионов особо угрожаемые места — сортировочные станции и переходы через границу. Кроме того, необходимо было перекрыть информационные каналы противника; мы пользовались ими только для того, чтобы сообщать дезинформирующие сведения, например, о переброске войск и грузов на Запад для подготовки возобновляемой операции «Морской лев». О том, насколько Советы верили в эту дезинформацию, можно было судить по тому, что еще 21 июня русские пехотные батальоны, стоявшие в брест-литовской цитадели, занимались строевой подготовкой под музыку, готовясь к параду.

В тех районах генерал-губернаторства [31] , где сосредоточивались наши войска, возникали все новые трудности, обострившиеся еще из-за столкновений с ведомством Канариса. Военная разведка с успехом использовала руководителей украинских националистов Мельника, Бандеру. Мюллер же был убежден в том, что они преследуют только собственные политические цели и поддержка, оказываемая им, может только вызвать беспокойство поляков.

Гитлер постоянно требовал от Канариса и Гейдриха новых сведений о мерах, предпринимаемых русскими по организации отпора. Не только у нас, но и во всех других руководящих органах постепенно создалась тяжелая, будто наэлектризованная атмосфера. Позже я очень часто встречал людей этого круга, которые под водопадом обрушившихся на них приказов Гитлера были не в состоянии разглядеть в этом хаосе действительно важные вещи и сосредоточиться на них. Со временем люди так вымотались, что стали, махнув рукой на всякий здравый смысл, действовать просто по схеме Ф. Ничего удивительного, что Гитлер часто насмехался над плохой работой абвера. Вплоть до конца 1944 года я неоднократно слышал такую фразу: «Абвер постоянно дает мне кучу разрозненных сообщений, предоставляя мне выискивать в ней то, что мне подходит. Нужно научить их лучше работать».

31

бывшей Польши. — Прим. перев.

Канарис, в свою очередь, во время наших утренних прогулок верхом без всяких околичностей ругал высшее командование вермахта — по его мнению, было непростительным легкомыслием утверждать такого человека, как Гитлер, с помощью профессиональных аргументов в мысли о том, что русский поход можно совершить за несколько месяцев. Он не может разделять такого поверхностного оптимизма. И хотя ему известно, что на его постоянные предостережения смотрят со все большим неудовольствием, он не хочет молчать. Совсем недавно он говорил с Кейтелем, но получил отпор: «Мой дорогой Канарис, может быть, в разведке вы что-нибудь и понимаете, но уж как моряк избавьте нас от лекций по стратегическому планированию». Во время одной из наших встреч Канарис поднял вопрос об использовании частей полиции безопасности и СД, включенных в состав сухопутных войск, и высказал мнение, что это может привести к большим затруднениям. Я посоветовал ему еще раз поговорить об этом с Гейдрихом. Мой совет привел к тому, что между Канарисом и Гейдрихом состоялась беседа, в результате которой было решено созвать совместное совещание с lс/АО и участием как можно большего количества офицеров 1с из групп армий сухопутных войск и командирами частей полиции и СД (айнзатцгрупп и айнзатцкоманд). Насколько я помню, это совещание состоялось в первой половине июня; на нем, кроме отдельных специальных докладов, были сделаны сообщения, в общих чертах освещавшие оперативные планы войны с Россией. Сухопутные войска были представлены генерал-квартирмейстером, который при освещении технических вопросов сотрудничества опирался на проект приказа, выработанный по соглашению с Гейдрихом. Канарис и Гейдрих затронули специальные вопросы тесного взаимопонимания, «чувства локтя» между частями полиции безопасности, СД и так называемых «охранных частей» военной разведки.

Через несколько дней я с Гейдрихом явился на доклад к Гиммлеру. Нужно было обсудить меры по борьбе с русской разведкой. Обратившись ко мне, Гиммлер сказал: «Фюрер намеревается в день начала русского похода выступить с обращением к немецкому народу.

Так же, как и перед наступлением на Западе, обращение должна дополнять сводка верховного командования вермахта, а учитывая настоящие условия, и сообщение министерства иностранных дел, но прежде всего — отчет шефа полиции. Кроме того, фюрер хочет в своем выступлении упомянуть дело Хория Симы в Румынии. Подготовьте мне срочно проект отчета». Взглянув на Гейдриха, он продолжал: «Хория Сима для нас — слишком недавняя история. Может быть, попробовать отговорить фюрера от его намерения?» Гейдрих явно заволновался и сказал, что считает упоминание об этом деле совершенно излишним. В заключение он стал особенно резко выступать против этой идеи. «К чему это все? — спросил он недовольно. — Какую пользу хочет фюрер извлечь из этой истории в борьбе против России?» Гиммлер начал нервно играть своим кольцом, и наконец, оба взглянули на меня так, как будто ждали от меня какого-то ответа. «Может быть, Гитлер хочет, — начал я, — представить в своем выступлении дело так, будто попытка поднять восстание со стороны „железной гвардии“ была делом рук советской разведки, и намеревается тем самым успокоить нашего союзника маршала Антонеску, заверив его, что инциденты, подобные делу Хория Симы, не будут допущены в будущем» [32] . Гиммлер, наконец, закончил разговор, сказав: «Предоставим на усмотрение фюрера принять окончательное решение».

32

Хория Сима был вождем так называемой «железной гвардии» в Румынии. Гейдрих поддерживал его план свержения главы румынского государства маршала Антонеску. Я предостерегал Гейдриха от этого шага. План переворота быстро провалился. Хория Сима и сотни его приверженцев только после длительных переговоров между нами и Антонеску избежали наказания. По указу о помиловании, изданному Антонеску, их поместили сначала в немецкий концентрационный лагерь, а затем содержали в одной из школ для подготовки агентов. Гитлер, который с сентября 1940 года окончательно сделал ставку на Антонеску, был крайне возмущен самовольным вмешательством Гейдриха в путч «железной гвардии». Когда в 1942 году Хория Симе удалось бежать в Италию и там бесследно скрыться, Гитлер пришел в такое бешенство, что назвал СС «черной чумой», которую он еще выметет железной метлой, если они не исправятся. Риббентроп использовал этот промах Гиммлера и Гейдриха, чтобы доложить Гитлеру, что гестапо сообщило о побеге с опозданием на две недели. Все это время мы надеялись поймать Хория Симу.

Для составления отчета полицейского ведомства в моем распоряжении было всего двадцать четыре часа, при этом мне еще нужно было затребовать необходимые материалы в различных учреждениях и отобрать подходящие. Вокруг меня росла гора бумаг, в которой было легко запутаться. Постоянно мне звонил Гиммлер, который всякий раз, как Гитлеру надо было что-то узнать, бежал к телефону и бомбардировал меня вопросами и добрыми советами, в том числе и насчет того, как лучшим образом осветить в отчете методы работы советской разведки. Моим преимуществом было то, что я хорошо знал существо вопроса, так как перед этим лично обрабатывал почти всю информацию. Поэтому мне удалось сдать отчет в срок. После того, как его подписал Гейдрих, отчет представили Гиммлеру и к началу наступления на Востоке опубликовали в прессе [33] . В основе его лежали точные и документально подтвержденные разведывательные данные.

33

См. приложение.