Мемуары [Лабиринт]

Я тотчас же ответил утвердительно.

«А не случится ли так, что наши противники примут это за проявление слабости с нашей стороны?»

Я еще раз изложил ему, каким путем намереваюсь идти. Слушая меня, Гиммлер кивал головой, видимо, соглашаясь с моими мыслями. Внезапно он повернулся к стене и стал рассматривать висевшую на ней карту Европы. Через некоторое время он сказал: «До сих пор вы разъясняли мне только необходимость принятия альтернативных решений в принципе. Давайте-ка обсудим теперь конкретную основу, на которой могли бы вообще проводиться эти переговоры. Начнем с англичан».

«Судя по имеющейся у меня информации, — сказал я, — англичане будут настаивать на том, чтобы мы, по меньшей мере, ушли из Северной Франции. Вряд ли они будут терпеть немецкие батареи на побережье в районе Кале».

«И вы считаете, что при определенных условиях союз с братским нам народом был бы невозможен?»

Я пожал плечами и ответил: «Сейчас об этом рано говорить».

«А как насчет германских областей на материке — с Голландией и Фландрией?»

«Видимо, мы должны будем предоставить этим странам их прежний статус, — сказал я. — При этом можно было бы, — намекнул я на его расовую политику, — поселить верные нашей идеологии элементы на германской территории».

Гиммлер делал своим зеленым карандашом пометки на карте, обозначив Голландию, часть Бельгии и Северную Францию как объекты будущих переговоров. «А Франция?» — спросил он, колеблясь.

«Здесь я представляю себе возможным решение, ориентирующееся на объединение экономических интересов Германии и Франции. Тем не менее, необходимо будет восстановить политическую независимость Франции. Не следует вновь обременять германо-французские отношения доктринерскими предрассудками или политическими воспоминаниями. Это касается и Эльзаса. Вы знаете, я сам родом из Саарбрюкена и по собственному опыту знаю, сколь опрометчиво поступила Франция, присоединив к себе после первой мировой войны Саар».

«Но ведь большая часть населения Эльзаса, — возразил на это Гиммлер, — по происхождению немцы, почти не затронутые культурным влиянием французов». Однако в конце концов он, хотя, может быть, и против воли, обвел зеленым полукругом Францию. Затем мы коснулись еще Швейцарии и Италии, но когда его «указка» остановилась на Австрии, он неожиданно сказал: «Но уж это останется нашим».

После этого он задумчиво взглянул на Чехословакию.

«А что будет с ней?»

«Судеты в политическом и административном отношении будут и впредь принадлежать рейху. Чехия и Словакия должны получить независимое управление, но сохранить свои экономические связи с Германией. Я считаю, что это было бы наилучшим решением и для всей Юго-Восточной Европы, включая Хорватию, Сербию, Болгарию, Грецию и Румынию». Гиммлер прервал мои объяснения: «В отдаленной исторической перспективе все это приведет к экономическому соревнованию с Великобританией, в результате возникнут те же противоречия, что и раньше».

Затем мы перешли к вопросу о Польше и прибалтийских государствах.

«Польский народ должен будет работать на нас», — сказал он тоном, не допускающим возражений. «А здесь следует создать сферу для финской экспансии, — его зеленый карандаш показал на прибалтийские государства. — Финны — надежные люди. С этим уголком на Севере у нас будет меньше хлопот». Потом он взглянул на Россию. Возникла длительная пауза.

«Если я вас правильно понимаю, — возобновил он разговор, — все наши территориальные приобретения на Востоке нам следует использовать как залог успеха в будущих переговорах с Россией».

«Да, рейхсфюрер». Я напомнил ему в этой связи о словах французского премьер-министра Лаваля, сказавшего Гитлеру однажды: «Г-н Гитлер, вы ведете большую войну за создание новой Европы, но для того, чтобы вести эту большую войну (он имел в виду войну против России), вам нужно сначала создать эту новую Европу». «Компромиссный мир, — продолжал я, — должен быть, разумеется, заключен так, чтобы он позволил Германии и в будущем занимать прочные позиции в отношении Востока».

Наша беседа затянулась до поздней ночи. Но все же мне удалось добиться от Гиммлера согласия лично вступить во внешнеполитическую игру. Он даже пообещал мне, протянув, в залог верности руку, сделать все, чтобы Риббентроп до рождества (1942 года) был снят со своего поста. Кроме того, он дал мне в принципе разрешение завязать с Западом контакты через каналы, находящиеся в распоряжении зарубежной службы информации.

«Я одобряю ваш план, — сказал он в заключение, — но с тем условием, что в случае, если вы в ходе ваших приготовлений совершите серьезную ошибку, я моментально откажусь от вас».

Тем самым Гиммлер предоставил мне свободу действий — это было больше, чем я надеялся достичь. Но тогда я еще не мог в полной мере представить себе, как сильно повлияют на осуществление этого решения факторы, находившиеся вне моего контроля. Не подумал я и о том, что изменчивый характер Гиммлера слишком часто обращал его лучшие намерения в свою противоположность.

Как бы то ни было, он дал мне возможность приступить к делу. Отныне большая часть моих помыслов и усилий была направлена на то, чтобы вызволить Германию из тупика войны на два фронта. Конечно, тогда я еще был слишком большим идеалистом и твердо верил в успех своего дела. Действительность же заставила меня пережить одно разочарование за другим, длинная цепь которых слишком редко прерывалась вспышкой надежды. В конце войны я должен был признаться себе, что был слишком маленьким колесиком в гигантском механизме истории.

БОРМАН — МЮЛЛЕР

Отношения между Гиммлером и Борманом — Характер Бормана — Мюллер об идеологическом руководстве Германии — Смена его политической ориентации.

С лета 1942 отношения между Гиммлером и Борманом сильно обострились. Между ними шло соперничество за «место под солнцем» — каждый мечтал стать фаворитом Гитлера. И внешностью, и характером соперники настолько разительно отличались друг от друга — Борман был похож на драчливого кабана на картофельном поле, а Гиммлер напоминал аиста, расхаживающего по салатным грядкам, — что вряд ли последнему удалось бы когда-нибудь устранить своего противника. К тому же Гиммлер, совершая тактические ошибки, постоянно обнажал свои уязвимые места, чем Борман ловко пользовался. Так, однажды Борману удалось разжиться очень сильным козырем, когда Гиммлер обратился в партийную канцелярию с просьбой о получении личной ссуды.

Гиммлер жил отдельно от своей жены, от которой у него была дочь. Но к разводу он относился отрицательно — не только потому, что, как он мне как-то рассказывал, у них была дочь, но и из чисто принципиальных соображений. Он не хотел бросать жену (которая была намного старше его, но еще до замужества самоотверженно заботилась о нем), чтобы не создалось впечатления, будто она теперь не пара ему. Вместе с тем он был в связи с женщиной, родившей ему двух внебрачных детей, к которым он был сильно привязан. Он делал для них все, что могло позволить его жалованье. И вот этот-то человек, обладавший вместе с Гитлером громаднейшей властью в Третьей империи, который через свои разнообразные экономические организации и прочие каналы мог располагать миллионами, неожиданно столкнулся с затруднениями, стараясь обеспечить существование своей семьи и внебрачных детей. Он обратился не к кому иному, а к своему сопернику Борману с просьбой выдать ему из партийных сумм ссуду в размере восьмидесяти тысяч рейхсмарок с условием погашения. Позднее он спрашивал меня, не обманули ли его с процентами. Понимая опасность сложившейся ситуации, я предложил Гиммлеру погасить долг сразу, выплатив ссуду наличными. Так как в данном случае речь шла о ссуде на строительство, можно было получить обеспечение для нее через ипотеки или опись имущества. Но он отклонил мое предложение со словами: «В этом глубоко личном деле мне хотелось бы быть особенно корректным и никого не вмешивать в него».

Когда я в другой раз обстоятельно беседовал с Гиммлером о его напряженных отношениях с Борманом, он сказал, что фюрер настолько привык к этому человеку и его методам работы, что было бы очень трудно ограничить его влияние или сузить сферу его деятельности. «Все это заставляет меня вновь и вновь идти на компромисс с Борманом, хотя существуют все основания для того, чтобы удалить его с занимаемого поста. Я считаю его, кроме того, ответственным за многие неверные решения Гитлера».

Позднее я не раз задавал себе вопрос, в чем же причина того, что Борман, этот бывший управляющий поместьем в Мекленбурге, захватил такую власть. Внешне он был мало привлекателен и не располагал к себе. Это был кряжистый, низкорослый человек с покатыми круглыми плечами и бычьим затылком. Голову он держал постоянно наклоненной немного вперед, как будто что-то давило ему сзади на шею. При взгляде на него часто напрашивалось сравнение с боксером, который, наклонив вперед корпус, следя за противником своими быстрыми глазками, подстерегает его и внезапно переходит в наступление. Конечно, в значительной степени его большое влияние на Гитлера было обусловлено его политическим прошлым. Он рано вступил в партию и в молодости входил в «черный рейхсвер», а также участвовал в диверсиях против французов в Рурской области. Пользуясь протекцией Рудольфа Гесса, он овладел искусством постепенного, но неотступного продвижения вверх. Как и Гейдрих, он вел свою личную картотеку — своего рода политическое справочное бюро, сотрудничавшее с внутренней разведывательной службой СД. При назначении или продвижении какого-либо чиновника, высшего офицера вермахта или высокопоставленного члена партии именно Борман мог, еще в «эпоху Гесса», с помощью своей картотеки дать политическую оценку каждой кандидатуре, великолепно пользуясь этим инструментом власти. Благодаря этому средству он мог оказывать давление не только на высшие партийные инстанции, держа их, в известном смысле, под угрозой, но и одновременно оказывать влияние на кадровую политику всех имперских учреждений. Когда освободилось место его бывшего покровителя Гесса (которого Борман объявил сумасшедшим), он прежде всего позаботился о том, чтобы благодаря постоянному присутствию среди ближайшего окружения Гитлера постепенно стать незаменимым, и одновременно быть в курсе всех внутренних событий и всех политических бесед. Со временем он развил в себе поразительную способность уводить Гитлера от обсуждения неприятных тем или вообще направлять его мысли по иному руслу не только в результате своего постоянного присутствия рядом с Гитлером, но и умения своевременно вставить несколько ловко подобранных фраз. Кроме того, он обладал выдающейся памятью — качеством, которому Гитлер придавал исключительное значение. Ведь чем больше развивался политический механизм рейха, тем труднее становилось решать все множество проблем на самом высшем уровне, где все зависело от воли Гитлера и его способности оценивать возникающие вопросы. По мере ухудшения физического состояния Гитлера эта задача требовала все больших затрат нервной энергии. Но чем раздражительнее и нетерпимее становился Гитлер, особенно в последние годы войны, тем нужнее становился для него Борман, готовый появиться в любое время дня и ночи. Благодаря своему умению сводить сложные вопросы к простым, он мог изложить даже самые запутанные и сложные дела в простой форме, преподнося самую суть. Он развил в себе способность так строить свои доклады, исходя из требований логики и психологии, что для тех, кто его слушал, необходимое решение навязывалось само собой. Я нередко восхищался его искусством и пытался овладеть этой методикой докладов, но так и не достиг в этом полного совершенства.