Мемуары

Вечером к нам пришел поздороваться вождь юго-восточных нуба. Омда, казалось, искренне обрадовался нашему приезду и предложил свою помощь. Самым насущным являлось возведение высокого забора из соломы вокруг нашего лагеря, и уже на следующее утро для этих целей прибыли четверо туземцев. Да и наша хижина к вечеру была почти готова, и мне это жилье показалось лучше, нежели любой номер люкс. В начале января жара в Судане переносится еще вполне нормально.

Здесь господствовала благостная тишина. Мы распаковали ящики и с комфортом устроились в лагере, потом отправились в гости к семейству омды, жившему неподалеку. Захватили с собой и подарки — простые, но красиво упакованные вещи, а для живущих здесь людей — почти драгоценности. Вначале нас угостили чаем и познакомили со всеми домочадцами — женами и детьми. Потом пришло время сюрпризов. Омда получил большой карманный фонарь с запасными батарейками, женщины — жемчужины, дети — леденцы. Затем я передала омде документы. В первую очередь — самые важные из бюро президента Нимейри и от высшего полицейского чина в Судане. Всем гражданам этого государства предписывалось оказывать мне любую посильную помощь. Кроме того, бумага из Министерства культуры и информации подтверждала, что я являюсь «другом страны» и фотоснимки мною будут осуществляться в Кау под покровительством министерства. Я показала и свой новенький суданский паспорт, что произвело на омду большое впечатление.

Прежде чем распрощаться, он гордо показал нам отливающие золотом швейцарские наручные часы. В прошлом году их у него еще не было. Вождь поинтересовался у Хорста — способный к языкам, тот мог немного говорить по-арабски, — как отремонтировать браслет, ставший немного свободнее. Омда поведал, что получил часы в прошлом году от швейцарца, который после нашего отъезда из Кау фотографировал его в этой местности. Тут мне вспомнился отрывок из статьи в цюрихской газете о юго-восточных нуба и огромных переменах, которые автор наблюдал в Кау с 1972 по 1974 год:

Еще недавно нуба, следуя примеру своих братьев в Талоди и Рейке, обвешивали свои рваные одежды пластмассовыми пуговицами, металлическими ведрами, автомобильными покрышками. Вырванные из своей традиционной среды, приученные к деньгам, многие из них теперь нищенствуют в кварталах бедняков более крупных поселков и городов.

Неужели подобное относится уже и к юго-восточным нуба? Прошло только десять месяцев с тех пор, как я фотографировала традиционные бои на ножах в их первозданном виде. Неужели это последние снимки? Теперь уже слишком поздно фотографировать нуба без одежды? Тогда я зря затеяла еще одну экспедицию. Но как удостовериться в этом? До сих пор мы видели только стариков и детей.

Вскоре пришлось убедиться в справедливости той газетной заметки. Омда поехал с нами в Фунгор, к тому месту, где год назад происходили бои. То, что мы увидели сейчас, глубоко разочаровывало. Большинство мужчин пришло в качестве зрителей или сопровождающих. Бойцов было немного. На них — шорты или арабская одежда. Сами бои представляли собой сумбурное зрелище. Предварительно долго спорили, кто с кем должен сражаться, и в конце концов все закончилось единственным поединком. Эту пару настолько плотно окружали зрители, что мы с Хорстом не смогли провести съемки фильма или сфотографировать что-либо. Два дня прошлогоднего визита оказались для нас неповторимым звездным часом.

Возникла необходимость проститься с Сулиманом, шофером нашего грузовика, который, согласно договоренности, должен был вернуть машину в Эль-Обейд — последняя возможность передать с ним письма. С этого момента мы оставались отрезанными от внешнего мира. От Абу-Губейхи, ближайшего населенного пункта, наш лагерь находился в каких-то 130–150 километрах, но для доставшегося нам музейного экспоната — видавшего виды «ленд-ровера» — без сопровождающей машины и без запаса бензина это путешествие могло стать слишком опасным. В депеше суданскому генералу я описала серьезное положение экспедиции и попросила его как можно скорее раздобыть для нас грузовик с запасными частями, бензин и машинное масло. Сулиман повез от нас вместе с письмом большую сумму денег, чтобы при необходимости купить все необходимое на «черном» рынке. Мухаммад, шофер нашего «лендровера», еще совсем молодой солдат, выразил убеждение, что самое позднее через неделю Сулиман уже вернется.

Когда мы с Хорстом посетили Кау, деревня казалась вымершей.

Всякий раз, обходя дома и карабкаясь на скалы, мы встречали, помимо собак, лишь пожилых людей, решительно отмахивавшихся от наших камер. Когда я познакомилась в школе с учителем-арабом Ибрахимом и смогла поговорить с ним по-английски, то узнала, что все работоспособные нуба сейчас убирают урожай далеко на полях и не появляются неделями в своих деревнях. Потому-то в Кау мы и не увидели никого из молодежи.

Ртуть в термометре все ползла вверх. Вскоре и в тени температура достигала уже 35 градусов. До сих пор во время африканских экспедиций у меня никогда не возникало неприятных переживаний из-за змей. Правда, мы взяли с собой специальную сыворотку и другие лекарства, но против очень опасной древесной змеи не существует противоядия. Однажды одна такая заползла в чехол, в котором хранились постельные принадлежности. Увидев эту тварь, я закричала от неожиданности и страха: рядом с моей рукой ползла зеленая двухметровая рептилия. Не потеряв присутствия духа, Хорст убил ее палкой. После этого в целях предосторожности мы растянули над кроватями две большие простыни, чтобы на нас впредь не сваливались с кроны дерева змеи или еще кто-нибудь.

На следующий день — очередное происшествие, когда во время мытья волос надо мной внезапно загудел пчелиный рой, привлеченный, возможно, запахом шампуня. Хорст тут же предупредил: «Быстро под одеяло!» На раскладушки мы положили пластиковые накидки против пыли и, потея, лежали теперь под ними. Через прозрачный материал я увидела сотни ползающих по поверхности насекомых. Хорст закричал: «Подоткни покрывала, иначе пчелы искусают до смерти!»

Жужжание все нарастало, Хорст громко призывал почти без перерыва: «Туте, Туте, Мухаммад, Араби!» — но некоторое время никто не приходил. Так лежали мы, утопая в поту, где-то с полчаса, пока наконец не послышались голоса и шорох. Почувствовался запах дыма. Я узнала Туте, родственника омды, но не решалась пока убрать накидку. Нуба тем временем стали выкуривать насекомых. Только после этого случая мне стало известно, что дым парализует пчел. Тут я с ужасом вспомнила о стоящих неподалеку канистрах с бензином, складе с газовыми баллонами и соломенном заборе! В секунды наш лагерь мог бы оказаться в море огня. Когда мы наконец выбрались из наших укрытий наружу, на деревянной палке висел метровый пчелиный рой, под которым Туте и другие нуба держали горящие факелы из соломы. Земля оказалась усыпана мертвыми пчелами, но множество еще оставшихся в живых беспорядочно летали вокруг. И мы, и наши спасители пострадали от болезненных укусов. Окончательно отделаться от разъяренных насекомых удалось, только когда зашло солнце.

Нас как будто сглазили. Утром, во время завтрака, случилась новая беда. Внезапно послышался треск, вспыхнуло пламя, и уже в следующую секунду загорелись мои платья, висевшие на веревке, протянутой между сучьями дерева. Одеялами и песком Хорсту удалось погасить пожар. Оказалось, на этот раз из-за жары взорвался наш газовый примус, давно отставленный в сторону. Не прошло и часа, как я головой врезалась в низко расположенную деревянную балку, получив легкое сотрясение мозга. В то время как Хорст, обжегший во время тушения пожара одну руку, другой накладывал мне компрессы на голову и ромашковые повязки на распухшие от пчелиных укусов глаза, послышался рокот приближающихся машин. Они остановились непосредственно перед нашим забором. Хорст посмотрел сквозь отверстие в соломе и произнес:

— У нас гости. Там стоят два водителя внедорожников, кажется, туристы.

Хорст вышел к ним, чтобы переговорить с незнакомцами. Позже он рассказал, что это были приятные люди, которые из-за утечки информации узнали от суданского чиновника, где находится наш лагерь, и всего лишь хотели меня навестить.

Некоторые из визитеров также прочитали сообщение в «Нойер Цюрхер цайтунг» и ознакомились с работой американского ученого Джеймса Фэриса, который несколько лет тому назад издал замечательную иллюстрированную цветными фотографиями книгу о юго-восточных нуба. Теперь приехавшие порядком разочаровались, что не застали здесь все в первозданном виде. На следующий день внедорожники отбыли.

Этот визит сильно нас расстроил, но не потому, что помешал работе. Дело в том, что как-то сразу появилось множество детей, а также взрослых с денежными купюрами, которые они просили нас разменять. Мы узнали, что натворили туристы. Туте рассказал, что приезжие пытались с помощью денег приманивать смущавшихся нуба к своим фотоаппаратам. За деньги они получали снимки туземцев в искусственных позах по заказу. А если это хоть раз проделали с местным населением — все наши труды пойдут насмарку. Такое случилось с масаями и другими африканскими племенами. Катастрофа!

В Кау теперь едва ли можно было что-то сфотографировать, и мы отправились в Ньяро. Там я вновь увидела красивых намасленных девушек, но они убежали, заметив нас, как робкие газели. На удивление, здесь немногие нуба работали на полях, и в этом поселении еще не носили плохую одежду. С облечением я вздохнула — появилась возможность поснимать.

Но уже первая попытка сфотографировать нуба в Ньяро потерпела крах. Ко мне подошел пожилой мужчина. Я не поняла его язык, но сразу догадалась, что он хочет получить: «круш» по-арабски означает «деньги», без них здесь снимать невозможно. С таким мы раньше никогда не сталкивались, но и теперь не намеревались платить, дружески попрощались с «моделью», сказав «букра», что означает «завтра».