Мемуары
Шрифт:
Мы активно использовали хорошую погоду и по нескольку раз в день опускались на дно. Наиболее удачные погружения были перед закатом солнца, когда из укрытий выплывали стаи рыб, отправлявшихся на охоту.
Самыми чарующими впечатлениями были безусловно ночные спуски под воду. В свете ламп краски светятся более интенсивно. А коралловые полипы только в сумерках раскрывают разноцветные щупальца во всей красе. Для микрофотографии здесь просто неограниченные возможности.
Рыбаки сдержали свое обещание. Они казались удивленными, что застали нас живыми. Как ни невероятно может прозвучать, но мы не встретили здесь ни одной акулы. Только изредка на почтительном расстоянии видели нескольких проплывающих мимо теней. Я начала верить Гансу Хассу, который не уставал повторять, что люди очень переоценивают опасность этих большеротых очаровательных
Японцы
После возвращения в Мюнхен на нас навалилось столько событий, что опять не было времени сесть за монтаж фильма о нуба. Уже несколько дней японская телевизионная команда поджидала меня. Господин Оно из токийского Союза тележурналистов хотел привлечь меня к сотрудничеству над девяностоминутным фильмом об Олимпийских играх в Берлине. У него была странная идея: японские атлеты, выигравшие в 1936 году медали, должны, уже в категории ветеранов, провести на берлинском стадионе соревнования со своими постаревшими соперниками. Сначала я приняла это за шутку. Но потом на видеомагнитофоне Оно показал мне уже снятые в Берлине кадры.
Факелоносец, одетый как и тогда, бежал по стадиону и зажигал олимпийский огонь. Это не были кадры из моего фильма, все инсценировали заново. С гордостью рассказал господин Оно, что это тот же бегун, который зажег огонь в 1936 году. Им удалось найти Фритца Шильгена, так звали спортсмена, пробежавшего тогда под ликование зрителей с олимпийским огнем по стадиону. Но Шильген оказался не единственным участником тогдашней Олимпиады, которого пригласили и сняли японцы. Я видела на экране кроме японских атлетов также немецких, финских и прибывших из других стран участников Олимпиады 1936 года.
— Посмотрите, — сказал японский режиссер, — это Салминен, великий финский бегун, и тогдашний победитель на дистанции десять тысяч метров. Вы же помните, кто пришел на смену Нурми. Хотя Салминену уже семьдесят пять лет, он до сих пор очень хорошо бегает, сейчас он перегоняет Муракосо, которому тоже уже семьдесят два года, но он так храбро борется против трех финских чемпионов.
Я вспомнила: тогда на стадионе маленький японец был любимцем зрителей. И прошло с тех пор почти полстолетия.
Невероятно, как точно режиссеры сумели заново поставить с ветеранами сцены из тех соревнований. Сильнее всего меня поразил напряженный финал в плавательном бассейне, где теперь плечом к плечу боролись за победу тогдашний победитель на двухсотметровой дистанции вольным стилем японец Тетсуо Хамуро и немец Эрвин Зитас, завоевавший серебряную медаль. На этот раз, спустя 41 год, первым финишировал немец, который в свои 62 года был немного моложе Хамуро, который воспринял свое поражение с обезоруживающей улыбкой. Японцы пригласили не только участников-мужчин, но и женщин. Например, Хидеко Маехата — золотую медалистку 1936 года в плавании вольным стилем на 200-метровой дистанции. И теперь, будучи ветераном, она была первой.
Для меня была другая работа — несколько интервью с господином Оги, одним из известных кинокритиков, которого необходимо было снять и в Берлине, и в Токио. Так как я очень хотела познакомиться с Японией, то, вдохновившись, согласилась.
Работа в Берлине была радостной. Такую предупредительность, спокойствие и одновременно увлеченность мне редко приходилось встречать у «киношников».
В конце июня меня пригласили познакомиться со Страной восходящего солнца. Я наслаждалась полетом — с посадкой в Москве — как дорогим подарком. По прибытии в аэропорт мне вручили сувениры. Им удался и особый сюрприз — приглашение из Кореи Китеи Сона, победителя марафона 1936 года. В отеле «Окура» я получила номер «люкс», а господин Оно приставил ко мне очаровательную молодую девушку по имени Норико.
Уже в первый день я присутствовала на спектакле в знаменитом театре Кабуки, где по древней традиции женские роли играли мужчины. Было нелегко понять смысл происходящего, но сама постановка, искусство перевоплощения актеров, их маски и костюмы произвели на меня большое впечатление и доставили эстетическое наслаждение.
Я еще так и не узнала, какая у меня будет программа, кроме интервью. Если я об этом спрашивала, японцы вели себя довольно таинственно. Однажды к вечеру мы поехали на телевидение. Там японский режиссер поставил меня за большой экран и попросил минутку подождать. Я просто умирала от любопытства. Но вот за экраном раздались долго не смолкающие аплодисменты, начал выступать японец, и я услышала
свое имя. В то же мгновение экран был поднят, вспыхнули прожектора, направленные на меня. И тут же меня окружили ликующие мужчины и женщины. Что случилось? Японское Общество кинематографистов пригласило в Токио всех знаменитых японских спортсменов, принимавших участие в берлинской Олимпиаде 1936 года, и даже тех, кто, как Китеи Сон, жил за рубежом. Им только что продемонстрировали мой олимпийский фильм, но они не знали, что я буду здесь присутствовать, — все были в шоке. Именно этого и добивался режиссер, чтобы затем включить эффектную сцену в свой фильм. Я не скрываю, что меня взволновали симпатия и признание японских зрителей. А о своих соотечественниках мне лучше не думать.Встреча с атлетами спустя четыре десятилетия стала большим праздником. Некоторых спортсменов я узнавала, например, Тайиму, установившего в тройном прыжке мировой рекорд, Нишиду, сумевшего добиться серебряной медали после трехчасовой борьбы в прыжках с шестом. На монтажном столе я видела эту сцену бесчисленное количество раз. Господин Оно, у которого возникла эта удивительная идея и которому удалось ее осуществить, сиял.
До моего отъезда — я была там в течение двух недель — общество организовало поездку в Киото и Осаку. Меня сопровождали кинокритик Оги и Норико. То, что я увидела в Киото, превзошло все мои ожидания. Этот мир, в котором традиции и современность сочетаются как само собой разумеющееся, произвел на меня чарующее впечатление. Полные изящества сады, храмы и чайные домики непередаваемо волшебны. Я поняла, почему японский стиль, убирая все лишнее и скупо выражаясь в линиях и формах, в нашем столетии сильно повлиял на искусство Запада. Событием стал для меня «Таварайа-отель», где мы ночевали с Норико. И ванна, где на большой деревянной доске меня «отдраила» японка, и ночлег на полу, где матрацы — а на них отлично спится — покрыты дорогими одеялами.
В Осаке я попробовала неведомые деликатесы, которые нам подавали в роскошном ресторане. Часами длившийся обед был красивой церемонией. Поражала не сама еда, так удивляющая иностранцев, а почти бесконечная смена блюд и оригинальное оформление интерьера. Во время обеда японский повар сидел на корточках в углу зала на соломенной циновке и внимательно наблюдал, почти не двигаясь, за не знакомым нам ритуалом.
Слишком быстро пришлось распрощаться. Последние два дня были для меня настоящей гонкой. Почти каждый день я принимала одного за другим посетителей, известных актеров, издателей, кинорежиссеров, но прежде всего это были фотографы и журналисты.
Последний сюрприз ожидал меня в аэропорту: со мной пришли попрощаться не только японская съемочная группа и Норико, но также некоторые из участников Олимпиады. Вновь я получила бесчисленное количество сувениров — так много, что одна не могла их унести. Растроганная теплотой и сердечностью японских друзей, я покинула Токио.
Если у тебя день рождения
Уже через день после моего возвращения у меня состоялось многочасовое интервью с Имре Кустричем для журнала «Бунте», [543] а затем каждый день с кем-то другим. В том числе и с Петером Шилле, нашим спутником во время последней экспедиции в Судан, готовившим статью для журнала «Гео» и мою краткую биографию для «Штерна». Почему так внезапно проявился ко мне такой большой интерес, и в Германии тоже? На пороге мой день рождения — семьдесят пять лет. Страшная мысль. Я никогда не вспоминала о своем далеко не юном возрасте. Так как с позвоночником у меня становилось все хуже и меня это изматывало, я решила еще до празднования юбилея отправиться на неделю в Лештрис к профессору Блоку.
543
«Бунте» — еженедельное иллюстрированное издание («Журнал для отдыха, загадок и развлечений»), издается в Мюнхене.