Меридий

«Может, в таком случае стоит проснуться?»

– Как? Я не могу… Вспомнить может лишь тот, кто является кем-то. Кто я? Я никто, я не могу ничего вспомнить, кроме огрызка нескольких сгоревших картин. Мне нечего вспоминать – я человек без жизни, без памяти, без души и сердца, чьи вены полны яда, а легкие – ядовитых паров беспамятства. У меня нет лица, нет личности!

«Что определяет личность человека? Действия? Мысли? Бытие? Стремления? Может, любовь? Или, быть может, ненависть? Что ты слышишь? Что ты видишь? Что ты делаешь? Чего ты боишься? Что ты любишь?»

– Я вижу только ее. Всё остальное – размазанные пятна.

«Быть может, это и есть ты? То, ради чего ты живешь в самом деле. То, что определяет тебя, задает вектор твоей жизни, твоей ненависти, злобы, обиды. Ты воплощаешь свою мечту, свою боль, свой ад и рай, живущий в тебе столь долго… А кто я?»

– Кто ты?

«Я – это ты. Я твой разум. Я твоя ненависть. Я твое благоразумие и твое безумие. Я твоя маска, срощенная с черепом под кожей лица. Я твоя сила. Я твоя свобода. Я тот, кого ты ненавидишь. Я тот, из-за кого ты бьешь зеркала. Я тот, из-за кого ты осушаешь каждую бутылку. Я тот, из-за кого ты своей любовью ненавидишь каждого. Я твоя правда. Я твоя бессонная ночь. Я твоя забытая семья. Я твоя тишина. Я тот, кого ты никогда не слушал. Я тот, кто тебя любит, зная тебя изнутри. Открой глаза, всмотрись в меня».

Слипшиеся веки с болью, медленно и тягуче разорвались. Серо-багровая гамма дыма, огня и крови скрывала от него всё. Всё, кроме самого важного. Кроме колотой маски в виде черно-багрового, плачущего и смеющегося одновременно монстра из древних легенд, припомнить которые могли бы лишь пару человек на всей земле.

Он всматривался в пустые веки маски, наполненные бездной, и бездна эта всматривалась в ответ, смеясь и плача, крича и шепча, хуля и лаская, затуманивая рассудок.

«Пора очнуться».

– Я боюсь.

«Ты тянешься к свету, не думая, что он опасен. Старые мосты имеют свойство сгорать. Горе тебе, если в это время ты стоишь на нем, всё еще думая, что есть дорога назад».

– Что мне делать?..

«Прими себя. Тот свет, что в тебе, есть тьма, но та тьма, что есть в тебе, есть истинный ты».

Мир замер в тишине, укутанной в вуаль мрака, и лишь одна его деталь наполнилась всеми красками мира. Черно-белая вселенная, столкнувшаяся со сгустком красок, с самой природой человека, с душой, замкнутой в крохотной разбитой маске. Его дрожащая рука протянулась к безликому богу, к его эго, заключенному в столь хрупкой вещице. Словно самую беззащитную вещь, сотканную из мечтаний, из приливов и отливов настроения, из вечно убегающих мыслей, столь непостоянную, столь нереальную и неощутимую, он взял ее в свои грубые ладони. Руки, делавшие это тысячу раз, сами повернули ее, наперекор сопротивляющейся внутренней пустоте, боящейся своей приближающейся кончины.

Одним движением маска плотно, словно влитая, прицепилась к его лицу. Некий тихий визг начал нарастать внутри. С мгновение ничего не происходило, и лишь тишина была его собеседником, но пробуждение настигло его слишком быстро. Крик был слышен во всем Леонвальде: убойная доза сквозь тысячи тонких иголок, впивающихся в его лицо, потекла в его кровь сплошным потоком, заставляя его вены мерцать изнутри жемчужным сиянием. Всё тело наполнилось белым пламенем. Кости, ломаясь и срастаясь десятки раз подряд за несколько минут, трещали, эхом звуча от стен. Кожа, лопающаяся от растяжки и стягиваясь обратно, затягивая открытые раны и разрывая их вновь, старалась воплотить желанную форму. Воспаленные, залитые кровью глаза под маской, чьи склеры горели огнем злого закатного солнца, упирались в потолок, видя перед собой тысячу кошмаров, чей смысл теперь был понятен: раз за разом, каждый шаг, каждое движение, слово, мысль воспринимались по-новому. Боль сменялась наслаждением, плач превращался в смех, кривая гримаса агонии сменялась ликом блаженства.

Постепенно гул душевных глубин начал утихать, а звуки приобретать приятную уху форму; яркие краски мира начали возвращаться, заменяя багрово-серую палитру. Озирая комнату, он подмечал каждую деталь: безмятежно летающие пылинки, застывшие в пространстве и времени; капли блестящей изнутри крови, напоминающие изысканные самоцветы; тонкие нити дыма, вытянувшиеся в образе длинных ветвей деревьев цвета серого мрамора; переливающиеся, медленно, будто разлитые в невесомости, краски, где-то в космической безмятежности окропляющие мир за окном палитрой оранжевых, синих, красных, зеленых, жемчужных и всех возможных иных оттенков, вырисовывая некую картину, полную тайного замысла. Стены, потолок и пол сжимались и разжимались, превращаясь в бесконечный коридор, – вот ты стоишь на ногах, а в мгновение твоя голова является осью мира, вокруг которой кружатся все планетарные тела; краткая вспышка, и ты уже не здесь, ты далеко на границах другой страны, планеты или вселенной, точки зрения, мировоззрения или измерения. Вот ты бежишь по танцующему Сакурану, а весь мир трясется, и никто не знает почему. Или, может, это ты содрогаешься, а твои мышцы сокращаются, бросая тебя в холодный пот, ускоряя сердцебиение, пульс, скорость сухого дыхания. Ты не хочешь есть, ты здесь уже тысячу лет, ты здесь в триллиардный раз, проживаешь этот момент, он тебе понятен, и видишь ты только истину, поэтому перед тобой развернулась бездонная пустота, из которой выползает бледный лик небожителя, чья любовь выражается в гневе. Ты понимаешь всё, но, понимая всё, ты перестаешь понимать что-либо. Закрыв глаза, ты чувствуешь, что твое тело поднимается в звездообразной форме в небо, закручивая тебя в неутомимый круговорот. Невыносимо ты смотришь на самого себя, дрейфующего в урагане душ. Еще немного, и голова разорвется, как переспелая ягода, обтянутая сотней слоев из резинок.

В таком состоянии легче сдохнуть, думает он, но спустя какое-то время боль и дискомфорт утихают, палитра красок выравнивается, время и пространство приходят в странную форму порядка. Движение – приказ поступает в мозг, расшифровывается, поступает чрез нервы в конечности, не реагирующие ни на что. Смятение, а затем, спустя несколько секунд, слишком резкая реакция – кулак вбивается в пол, оставляя с треском, не то от самого пола, не то от костей, вмятину в пару дюймов. Боли нет. Анализ. К горлу подступает рвота – закономерный эффект, он не удивлен, но приятного крайне мало. Резкий рывок, подобный движению кошки, несколько метров в секунду, зная, куда и как мчаться, в уборную, выбивая плечом дверь, в молящей позе падая ниц колотого унитаза, дабы под давлением в девять атмосфер выпустить из себя внутренний мир.

Скользящий взгляд переливался по темной ванной: от почерневших кафельных плит, тусклых ламп, колотых фрагментов воспоминаний и тихих голосов, исходящих из самих стен, до покрытого мокрыми пятнами грибка и плесени потолка и замутненного зеркала, мыльно показывающего отражение кого-то столь неузнаваемого этим местом. Лишь прерывистое, встревоженное дыхание давало понять, что здесь есть некоторая жизнь. Его руки, укрытые до потери естественного света множеством потертых изображений, символических картин и знаков, – незнакомые его взгляду татуировки покрывали его ладони, пальцы, предплечья: черные, как сама ночь, языки пламени, под вид которых замаскированы некие слова, изображения древних легенд, демонов, существ из иных миров, врубленные поверх них свежие, и уже давние, глубокие рубцы от колотых и резаных ран, ожогов, снятых швов. Судорожно его глаза бегали по каждому миллиметру его кожи, пытаясь узнать в них себя, но тщетно. По стеклу проведенная влажная ладонь приоткрыла вуаль неизвестного: далекий, столь чуждый человек уставился ему в глаза, повторяя каждое его движение; в унисон дыша, вместе пуская пот со лба, одновременно выпучивая стеклянные глаза, они смотрели вместе друг на друга, находя на оголенном торсе всё новые и новые изображения, лишь изредка натыкаясь на мелкий участок живой бледной человеческой кожи, не забитой красками и не украшенной мрачными картинами. Неразборчивые символы, пересекающиеся, похожие на глубокие рваные раны из черной краски, похожие на бездонные рвы и трещины, на молнии и ветви голых деревьев, на завитки обсидианового пламени, на само воплощение неумолимого, не знающего покоя злого духа, родившегося на выжженной земле.

Он рассматривал главы двух мифологических ярких, будто живых, багрово-ониксовых змеев, расположивших свои головы на его плечах среди мрачных пионов цвета черного янтаря. Его взгляд передвигался по извивающимся телам этих змеев, выползающих из-за его спины. Повернувшись спиной к зеркалу, он всматривался в косое отражение, рассматривая, как хвосты этих змеев будто выползают из его расписанной, как стальные латы готического рыцаря, спины. Но главное его внимание захватила занимающая практически всю спину маска – точь-в-точь как та, что он держит в руках. Казалось, что она воплощает в себе все жизненные силы своего хозяина: столь детален был каждый ее миллиметр, столь живы были ее черты, вписанные в мышцы, связки так, что каждое движение тела отдавалось некой эмоцией на ней, —всё его тело являлось работой непревзойденного мастера

Его глаза уставились на незнакомого себя, и вспышки гнева, недопонимания и восхищения свербели в его душе; несколько лет жизни накинулись на него, подобно стае диких волков, терзая, кусая, вырывая лоскуты кровоточащей плоти, метя в артерии и пытаясь перегрызть горло. Страх смешался с наслаждением, как вино с кровью: вцепиться в волчью пасть зубами, держа руками горло других тварей, бороться со смертью, принимать начальную натуру человека, принимать смерть, страх, боль, находить в них свою радость, особое удовольствием, которое может понять лишь тот, кто стоял на краю пропасти и улыбался, вглядываясь в беспроглядную тьму.

Отступающий страх приоткрыл путь рассудку. Где он находится? Ему известно. Он узнает свой дом – дом, где он прожил долгие годы, дом, где он жил со своей сестрой… Сестрой! Холодное лезвие ножа будто погладило его по позвоночнику, и сотни острых иголок впились в сердце и мозг. Где она? Здесь нет ее вещей, нет никаких знаков присутствия кого-либо живого, нет человеческого запаха, нет чувства обжитости: полотна пыли, океаны грязи, а некоторым пятнам крови, оставленным на постели, явно больше нескольких лет.