Мертвый эфир

— Затем и нужен язык, разве не так? Для общения.

— Как сказать. Если люди употребляют слова в противоположном значении…

— Но ведь каждый понимает, что имеется в виду. Верно?

— Ой ли?

— Конечно понимает. Дело в контексте. Правда ведь?

— Постой, когда кто-то в первый раз сказал «плохо» в значении «хорошо», откуда другие могли знать, что этот чувак имеет в виду?

Эд задумался.

— Ну ладно, — сказал он, — Скажу, как все это мне представляется. Так вот, какой-то чувак однажды принялся уламывать чувиху, ясно? А та слегка заартачилась; ей, вишь, не ладилось выставить себя слишком готовой на все, хотя и самой хотелось. Она ему: «Ты чё, офигел?» Чё-то вроде того. А может, он ей втюхивал, чем собирается с ней заняться, а та прикидывалась ромашкой, хотя на самом деле все в ней рвалось из трусиков, ясное дело. Так он ее раскочегарил. И она ему: «Ф-фу, какая жесть!» А сама улыбается, и оба просекают, к чему она клонит. Вот так в первый раз и получилось: дескать, совсем офигел, тупица; а на самом деле подразумевается: молоток, все клево, валяй дальше. Ну, дальше все пошло-поехало в том же духе, люди стали другие слова тоже использовать в противоположном смысле; стали говорить «усраться» вместо «зашибись», «плохая девочка» вместо «классная телка», потому что все это не слишком отличалось по смыслу от того, первого раза. А почему такое сложилось именно среди черной братвы и здесь, и в Штатах — да потому, что другого, по-настоящему своего у них не так много. Мы, типа, можем стать боксерами либо музыкантами, но все прочие способы искусно себя выразить нам отрезаны, вот мы и по-всякому изгаляемся с вашим языком. Дело, я думаю, в этом. Наверное.

Я уставился на него.

— Пожалуй, в силосной яме, полной твоей тарабарщины, найдутся зерна истины, — признал я. (Эд отреагировал хрипловатым «хи-и-и, хи-и-и, хи-и-и».) — Но это все равно не объясняет, как тебе удается перебраться с одного края общепринятого лексического значения на другой, например, в случае такого ясного и незатейливого термина, как «плохой».

— Это, пожалуй, вроде бутылок Клейна.

— Вроде чего?

— Бутылок Клейна, приятель. Они вроде как четырехмерные и могут существовать только в гиперпространстве.

— А их-то ты какого хрена приплел?

— Мамаша связала мне шапочку в виде такой бутылки, когда я был еще сосунком.

— Ты что, укурился?

— Хи-и-и, хи-и-и, хи-и-и. Не, ты послушай: горлышко у бутылки Клейна вроде как загибается и, типа, входит опять вовнутрь, сечешь?

— Ты, может, удивишься, но я, похоже, понимаю, о чем ты говоришь. Страшно даже признаться.

— Это типа тех значений слова, о чем я недавно тебе толковал, да? С одной стороны выходит, а с другой заходит обратно вовнутрь. Чертовски очевидно, должен тебе признаться. Если подумать.

Я прямо-таки лишился дара речи. Через какое-то время я достаточно пришел в себя, чтобы продолжить:

— И у тебя действительно была шапочка, напоминающая бутылку Клейна? Отвечай, сумасшедший придурок. Или это очередной глюк?

— Моя мамаша тогда училась в Открытом университете, то есть, значит, заочно. Геометрия и все такое. Вот она и решила связать бутылку Клейна, а потом та, типа, превратилась в шапочку, как у Боба Марли. Жуть была несусветная. Однажды, кстати, матушка заставила меня надеть ее в школу, потому что очень ею гордилась; дошла со мной до школьных ворот и все такое, так что я даже не смог ее нечаянно потерять.

— Надеюсь, там твои кореша сделали божеское дело и вздули тебя хорошенько?

— Ха! Это уж точно! — Эд тряхнул головой, и на его лице появилось счастливое ностальгическое выражение, — С тех пор всегда ненавидел математику.

Мы помолчали с минутку. Затем я сказал:

— Эй, мы только что проехали мимо патрульной машины, а копы тебя даже не тормознули.

— Они подумали, что этот драндулет ведешь ты.

— Конечно, белый, да еще с той стороны, где должен находиться руль. Вполне достаточно, чтобы сбить с толку среднего полицая.

— Именно. А чё ж еще ради я предложил тебя подкинуть?

— Ублюдок! Так ты меня еще и эксплуатируешь!

— Хи-и-и, хи-и-и, хи-и-и.

Глава 4 Когда болеешь за клуб-аутсайдер, характер закаляется, но не всегда

— Нет, нет и нет, на мой взгляд, телекамер скрытого наблюдения нужно установить как можно больше, повсюду, а особенно в полицейских участках.

Крейг, скручивавший на кухонном столе косяк, ухмыльнулся.

— Нет, на полном серьезе, — пояснил я, — Неформальное братство стражей закона? Интересно звучит. Ну-ка, ну-ка, посмотрим, как там они братаются. Тотальный охват, даже в сортирах. И тогда мы избавимся от всяческих историй с черномазыми или узкоглазыми ребятами, избивающими или душащими самих себя, этими шельмами, то и дело норовящими поставить себе под глазом фингал, а затем во всем обвинить доблестных стражей порядка!

— А еще есть лестницы, — подсказал Крейг, — о них не забудь.

— О господи, ну конечно, как же без них-то, без слежки на лестницах? Вне всяких сомнений, тамошние события нужно освещать так же тщательно, как матчи премьер-лиги на спутниковом канале; ну, хотя бы верхнюю и нижнюю площадки. И конечно, чтоб главных игроков — крупным планом. И камеры в тюрьмах! Зэк-ком!

— Под-ком! Для подозреваемых!

— Жул-ком! Для жулья всякого! — оживленно подыгрывал я с типичной для укурков концентрацией на мелочах. — Крим-ком!

— Шплим-шплом, бим-бом, — захохотал Крейг.

— Что? — переспросил я.

— Ты сам-то еще не поставил тарелку «Скай ти-ви»? — спросил Крейг, поднес к губам самокрутку и лизнул край папиросной бумаги.

— Ты, кажется, сказал?.. Ладно, проехали. Тарелку? Не, никоим каком! — воскликнул я страстно, — Хер этот Мердок заполучит мои… неправедным трудом нажитые бабосы!

К тому времени я уже год как переселился на «Красу Темпля». До меня на ней несколько лет никто не жил, приходилось пользоваться доставшейся мне в наследство обычной антенной, хотя Крейг усиленно советовал обзавестись спутниковой тарелкой.

— А, ну да, — махнул он рукой, — ты же болеешь за «Клайд-бэнк»! Тогда какой смысл?

— Да пошел ты, гунн [50] .

Мы с Крейгом имели скверную, зато уютную привычку откатываться при наших встречах к культурному стереотипу поведения мужской половины жителей западного побережья Шотландии, то есть примешивать футбол ко всему, о чем бы ни зашел разговор. Крейг был традиционалом, фанатом «Глазго рейнджере». Это являлось его единственным недостатком, если не считать упорной многолетней борьбы на брачном поле (за тяготы которой я из мужской солидарности, а также по причине все того же культурного стереотипа был просто обязан винить одну только Эмму, как бы все ни обстояло на самом деле).

50

Презрительное прозвище протестантов.

Было самое начало мая 2001 года, и со времени вечеринки у сэра Джейми, устроенной им в крутых апартаментах на самом верху Лаймхаус-тауэр, прошло недели две. Мы сидели с Крейгом на кухне его семейного гнездышка, свитого в длинном трехэтажном многоквартирном доме в Хайгейте с отдельным входом для каждой семьи и оранжереей посреди садика, полного всевозможных затей. Эмма теперь жила отдельно, в небольшой квартирке, тоже с выходом в сад за домом, всего через две улицы отсюда. Вообще-то Никки жила с Крейгом, но иногда заходила к матери и оставалась ночевать. Тогда я закатывался к старине Крейгу, и мы с ним предавались забавам, свойственным юности. С этой прекрасной порой он распрощался слишком рано, став отцом и фактически мужем в восемнадцать, так что теперь приходилось наверстывать. Я, напротив, никогда не расставался с нею окончательно, окунувшись, по мнению некоторых, в беспутную жизнь и в тридцать пять безнадежно запутавшись в сердечных привязанностях.