Мертвый эфир

— Ты говорил, что это надбавки за грязную работу.

— Ну да, в основном приходят бандероли с дерьмом, а не с бомбами, но все-таки. Суть в том, что масса людей заявляет, как они хотят отправить меня на тот свет, да и то мы знаем лишь о тех, кому жутко захотелось рассказать мне об этом. Это вполне могут быть и фундаменталисты различного толка, и киллеры, нанятые корпорациями.

— Ну ты и трепач, — ухмыльнулся Крейг.

— Вот как? Да ты знаешь, что от моего трепа зависит стоимость акций крупнейших фирм? За такое дают вышку.

— Ха-ха-ха, не смеши меня. Ничегошеньки от тебя не зависит, а если и зависит, то не от тебя одного, — возразил Крейг, — Ты ведь не ведешь журналистских расследований, ты простой комментатор. Комментируешь то, что до тебя накопали другие. Если б не ты, этим занимался бы кто-то другой, например тот, кто, собственно, сам и добывает все материалы. Ну, «Частный сыщик» [76] , Марк Томас… [77] кто еще?.. Ну, Рори Бремнер… [78] А ведь этого «Сыщика» пытаются закрыть уже не один десяток лет. Если уж этого не смогли ни Максвелл [79] , ни Джимми Голдсмит… [80] Я хочу сказать, кому ты нужен, чтобы так стараться убить именно тебя?

76

«Private Еуе» — британский сатирический журнал, характеризующий себя как «заноза в боку истеблишмента», публикуется с 1961 г.; на него неоднократно подавали в суд, обвиняя в клевете.

77

Марк Томас (р. 1963) — комик, репортер, политический активист, называющий себя анархистом-либертарианцем.

78

Родрик Кит Огилви Бремнер (р. 1961) — шотландский пародист и драматург, мастер политической сатиры.

79

Роберт Максвелл (Ян ЛюдвикХох, 1923–1991) — британский медиамагнат чешского происхождения.

80

Джеймс Голдсмит (1933–1997) — британский миллиардер, известный нестандартными методами ведения бизнеса; предъявил журналу «Private Еуе» 63 иска о защите чести и достоинства, но это нанесло такой ущерб его репутации, что иски были урегулированы во внесудебном порядке.

— До тебя, кажется, начинает доходить? — спросил я.

— Устал! — произнес Крейг и прихлопнул рукой по подлокотнику кресла, — Весь вечер разминался австралийским красненьким.

— Ты слышал, что я говорил обо всех этих людях? В особенности, бля, о фундаменталистах?

— Фундаменталисты твою передачу не слушают.

— Аятолла Хомейни не читал «Сатанинские стихи». И что?

— Но ведь, по твоим словам, они вовсе не выглядят как фундаменталисты? Белые мужчина и женщина, да еще кто-то по имени Дэнни…

— Что да, то да. — Я ткнул в пепельницу догоревший косяк, — Конечно, они не похожи на фундаменталистов-мусульман. Однако вполне могут оказаться фундаменталиста-ми-христианами, какие-нибудь арийские ополченцы или типа того. Не все ж они только и делают, что дрочат на фотки Айн Рэнд [81] или полируют свои пистолеты где-нибудь в Южной Дакоте, — У меня все еще тряслись руки, и я попросил: — Послушай, старина, мне бы все-таки чего-нибудь выпить.

81

Айн Рэнд (Алиса Зиновьевна Розенбаум, 1905-1982) — американская писательница и философ, сторонник неограниченного капитализма.

— У меня есть пакет с красным вином. «Бэнрок» сойдет?

— Если оно красное и в нем много алкоголя.

Крейг поднялся с кресла.

— Ага, в точности как твоя кровь, дружище.

— Ты грязная свинья. Мой пиджак весь провонял виски!

— Прости, я не видел, что он там лежит, — солгал я. — Он все еще у тебя? То есть, я хочу сказать, ты пока что не отдал его в стирку или еще куда, правда ведь?

— Вещдок номер один лежит у меня на кухне, в коробке с пакетами на выброс, — ответил Фил. Затем последовала пауза. Покачав головой, он продолжил: — Никак не могу поверить, что ты ударил женщину.

— В первый и последний раз! Мне, черт возьми, ничего другого не оставалось!

— Ладно, — проговорил Крейг, — Это пока, а попривыкнешь, еще и понравится.

— Понравится не больше, чем сейчас, когда приходится терпеть твои шуточки, — пробормотал я.

Утром в субботу Фил заехал за мной и Крейгом и повез нас на мою «Красу Темпля». С замиранием сердца я ждал, что мне там доведется увидеть, боялся подтверждения худших своих опасений. Фил с Крейгом знали друг друга так хорошо, что часто подтрунивали надо мной, утверждая, что им куда приятнее проводить время вдвоем, когда я не влезаю в их компанию. На сей раз они этого не сказали, но, сговорившись, заставили пообещать, что после того, как помогут мне, я должен буду утром в понедельник отправиться в полицию докладывать о происшедшем.

На барже все было на прежних местах. Ничего не тронули. Никаких отрезанных лошадиных голов на подушке, все в полном порядке. В шкафчике под лестницей у меня хранились кое-какие инструменты; порывшись в нем, я вытащил молоток, который предложил взять с собой на случай, если на нас кто-нибудь нападет, но мои приятели только стояли и качали в унисон головами — совершенно синхронно, как будто долго репетировали. Пришлось положить молоток обратно.

Мы сходили перекусить и выпить по пинте пива, после чего отправились в Ист-Энд на поиски места вчерашней забавы. В конце концов я таки его нашел. Хаггерсли-стрит, совсем недалеко от Боу-роуд, на которой находились закусочная и таксомоторная фирма. Теперь, в бледном свете лучей октябрьского солнца, и сама эта улица, и весь путь к ней выглядели совершенно не так, как ночью. Место недавнего происшествия оказалось сразу за железнодорожным мостом, у светофора, на асфальте все еще валялись осколки стекла. Я прихватил горсточку. Мы устало прогулялись туда и обратно по той части Хаггерсли-стрит, которая располагалась по другую сторону перекрестка, — она представляла собой тупичок, заканчивающийся где-то неподалеку от Девонз-роуд.

— Кажется, твои пташки упорхнули, приятель, — сказал Фил, пнув носком ботинка старую пивную банку, — Если только они сюда когда-нибудь залетали.

— Спасибо, Фил, спасибочки, — проговорил я.

В отличие от Крейга Фил отнесся куда более скептически к моему рассказу о вчерашних событиях. Возможно, потому, что видел, до какой степени я вечером напился. А может, из-за пиджака.

Поребрик на этой улице был косой и выщербленный, асфальт весь потрескался, а местами даже и раскрошился, причем до такой степени, что из-под него проглядывала допотопная булыжная мостовая; осколки от разбитых ветровых стекол хрустели под ногами, как гравий; у обочин стояли брошенные, сгоревшие автомобили с ржавыми боками и провисшей драной обивкой на потолках. С трех сторон тупичок обрамляли покосившиеся листы гофрированного железа, испещренные невразумительными граффити и увенчанные ржавыми железными уголками с протянутыми по ним рядами колючей проволоки, украшенной клочками какой-то ветоши, трепетавшими на ветру, словно молящие о пощаде затерявшиеся в равнодушном и одноцветном аду погибшие души.

Некоторые из секций ограды представляли собой грубо сляпанные ворота, на них висели грязные цепи и амбарные замки.

Крейг сложил руки в замок, я поставил ногу — Крейг заставил меня снять один ботинок, что сделало возможность сбежать в случае чего крайне проблематичной, — приподнялся и глянул поверх гофрированной створки. Моему взору предстали забетонированные площадки перед заброшенными промышленными постройками. Грузовые контейнеры. Сараи. Лужи. Штабеля деревянных поддонов. Земляные кучи. Сорняки. Снова поддоны. Вокруг ни души, даже ни одна сторожевая собака не явилась поприветствовать меня. Начал снова накрапывать дождь.

— Что-то мне совершенно не нравится это место, — сказал Фил.

— Ну как, насмотрелся? — спросил Крейг.

— Так и чувствуешь, как жизненная сила сочится через поры и улетучивается, — пробормотал Фил.

— Сейчас уже никто не носит серые носки, Кен.

— Так и есть, — ответил я, чертыхнулся и стал высвобождать рукав, зацепившийся за колючую проволоку, — Давай-ка, ребята, к чертям отсель валить.

— Это все немецкое пиво, дружище. Мы тебя от него отлучим, пока твоя грамматика опять не придет в норму.

Теперь я звонил Селии по два раза на дню из самых разных телефонных будок Центрального Лондона.

Я уже знал ее номер наизусть.

Она так ни разу и не ответила.

Вместо этого в четверг, когда я только что закруглился со своей передачей, прибыл курьер и вручил мне пакет. Тот был тонким и легким, как сама Сели, но я уже не смел и надеяться. Расписавшись в получении, я его вскрыл, и, слава всемилостивому Богу, там лежала магнитная карта-ключ.

Заиграл мой мобильник. Что-то во мне потеплело и растаяло, будто дело шло к лету, а не к зиме.