Мессия
Шрифт:
В глубине горницы был бронзовый жертвенник с деревянным складнем — изображеньем царя Ахенатона, приносящего жертву богу Солнца. Мерира подошел к нему, взял складень, ударил им об угол жертвенника так, что складень раскололся пополам, и воскликнул:
— Горе врагам твоим, Господи! Тьмою покрыто жилище их, вся же земля во свете твоем; меркнет солнце тебя ненавидящих, и восходит солнце любящих. Ахенатону Уаэнра, богоотступнику, смерть!
Все повторили, соединив руки над жертвенником:
— Смерть богоотступнику!
Мерира подошел к Туте, взял его за руку, подвел к креслу, усадил и сказал:
— Бога всевышнего, Амона-Ра, царя богов, первосвященник,
— Все. Да живет царь Египта, Тутанкамон!
Неферхепера, царский ризничий, подал Мерире золотую солнечную змейку, Уту.
— Властью, данной мне от Бога, венчаю тебя царем всей земли! — произнес Мерира, возлагая змейку на голову Туты.
— Царь да живет! — воскликнули все, падая ниц.
Вдруг лицо Мериры исказилось.
— Кошка опять! — прошептал он, уставившись в темный угол палаты.
— Кошка? Где? — спросил Тута, быстро оглядываясь.
— Вон, в углу, видишь?
— Ничего там нет.
— Да, ничего. Должно быть, почудилось…
Он провел рукой по лицу и усмехнулся:
— Заги, Хехеки, пантеры сокологлавые, крылатые, с человечьим лицом на спине, с распускающимся лотосом вместо хвоста, с брюхом в острых сосцах, как в зубьях пила, — много, говорят, по ночам этой нечисти бродит… А может быть, ничего и нет? Бабьи сказки, бабьи сказки… Хехеки-хехеки! — вдруг тихо рассмеялся он таким страшным смехом, что у Туты мороз прошел по спине. — Вон, вон, опять, смотри! Только это уж не кошка, — это он, Уаэнра! Видишь, какое лицо, дряхлое, древнее, вечное. Если бы человек промучился в аду тысячу лет и снова вышел на землю, у него было бы такое лицо… Смотрит на меня, смеется — знает, что хочу его убить, думает, не смею… А вот, погоди-ка, ужо тебя!
Пошатнулся, едва не упал. Все кинулись к нему. Но он уже оправился. Лицо его было почти спокойно, только в углу рта что-то дрожало непрерывною дрожью и тихая усмешка кривила губы.
Вдруг за окном раздался неистовый визг, вой; листья зашуршали, и что-то тяжело шлепнулось в воду.
Все побежали в нижние сени, выходившие в сад, и увидели плававшую в воде окровавленную кошку с распоротым брюхом.
— Плохо дело, — сказал Айя.
— Почему плохо? — спросил Мерира.
— Кто-то подслушивал.
— Что из того?
— Как что? Царю донесут.
— Пусть. Я его лучше вашего знаю: своими ушами услышит, своими глазами увидит и не поверит, — нам же головой выдаст доносчиков.
— Отложить бы?.. — робко начал Тута; у него так болел живот от страха, что он едва стоял на ногах и даже свою любимицу Руру жалеть позабыл.
— Отложить! Отложить! — заговорили все.
— Трусы, подлецы, изменники, — закричал Мерира в ярости. — Если отложите, я сам донесу!
— Да ведь мы же для тебя, Мерира, — сказал Айя. — Болен ты, лечиться надо…
— Вот мое лекарство! — воскликнул Мерира, указывая на перстень с ядом, блестевший на руке его. — Как решили, так и будет: через три дня — всему конец!
III
— Не суди меня, Боже, за грехи мои многие, я человек, самого себя не разумеющий! — шептал Мерира.
— Что ты шепчешь? — спросила Дио.
— Ничего.
Он стоял на носу лодки, держа в руках двуострый гарпун, а она, сидя на корме, гребла коротким веслом или отталкивалась, на мелких местах, длинным шестом. Плоскодонная лодка-душегубка
только для двух пловцов, такая шаткая, что нельзя было пошевелиться в ней, чтобы не накренилась, связана была из длинных папирусных стеблей, залитых горной смолой.На Мерире был древний охотничий убор; двулопастый передник, шенти, из белого льна, широко-лучистое, из бирюзовых и корналиновых бус, ожерелье, приставная бородка из черного конского волоса и парик мелко-кудрявый, черепитчатый; все остальное тело — голое; в таком уборе воскресшие охотятся в блаженных полях Иалу, в папирусных чащах загробного Нила.
Млечно-белое небо раннего утра чуть-чуть сквозило голубизною невинною, как улыбка ребенка сквозь сон. Тихи были воды Нила, как воды пруда: утреннее веянье — так слабо, что гладь реки еще не рябила; но уже реяли по ней, как птицы, лодки с широко раскинутыми парусами. Медленно плыли плоты сплавляемых с Ливана кедров и сосен. Маленькие, как муравьи, человечки волокли бечевой огромный дощаник с гранитным обелиском и пели унылую песню; тишина от нее казалась еще тише, и гладь реки — еще беспредельнее. Белые домики Города Солнца, рассыпанные, как игральные кости, в узкой зеленой полосе пальмовых рощ, исчезали вдали.
— Что с тобой? — спросила Дио Мериру. — Весел, счастлив? Нет, не то… Никогда я тебя таким не видала!
— Хорошо выспался, — ответил Мерира. — Часов шесть спал без просыпа.
Жадно вздохнул всею грудью. Был уже рад, когда пахло только пометом летучих мышей, а не дохлой крысой и не тухлой рыбой; а сегодня — какая радость! — ничем, только утренней свежестью.
— Да и все хорошо, — заговорил еще радостнее. — Вон какое половодье! Разве не хорошо?
— Хорошо, очень! — согласилась она.
— Шутка сказать, шестнадцать локтей восемь пяденей, этакой воды лет десять не видано! — продолжал Мерира. — Земля спасена, если только бунтовщики на юге не перережут каналов. Вон, смотри, ослик в поле не смеет ступить ногою в канавку, — перешагнул, умница, — а люди глупее ослов!
Помолчал и прибавил:
— Сон мне хороший намедни приснился…
— Какой?
— О тебе. Будто ты маленькая, и я тоже: вместе гуляем в каком-то чудесном саду, лучше Мару-Атону, — настоящий рай, и ты будто мне говоришь что-то хорошее. Проснулся и подумал: как сказала, так и сделаю.
— Что же сказала?
Он покачал головою, молча.
— Опять нельзя сказать?
— Нельзя.
Отвернулся, чтобы не увидела, что слезы блеснули у него на глазах.
— Не суди меня, Боже, за грехи мои многие, я человек, самого себя не разумеющий! — прошептал, как давеча.
Вдруг ударил в воду гарпуном с такою силою, что лодка едва не зачерпнула, и Дио вскрикнула. Когда вынул гарпун из воды, на обоих зубьях его трепетало по рыбе: на одном — ин, с прямоугольным, похожим на крыло, спинным плавником, волшебно отливавшим рубином, сапфиром и золотом, а на другом — ха, с чудовищной головой муравьеда, посвященный богу Сэту. Сбросил обеих рыб к ногам ее, и долго она любовалась, как они бились, умирая.
— Почему ты говоришь, что меня таким не видала? — спросил.
— Не знаю. Ты все смеешься — усмехаешься, а сегодня, кажется, вот-вот улыбнешься. Совсем как…
— Как кто?
Она замолчала, потупилась; хотела сказать: «совсем как Таму», но вдруг сделалось страшно и жалко — жалко и этого, как того.
— Тоже нельзя сказать? — спросил он, улыбаясь.
— Нельзя.
— Вон, вон, смотри! — указал он на что-то валявшееся на песчаной отмели, похожее на черно-зеленое осклизлое бревно.