Месть еврея

— Без малого одиннадцать. Надо спешить. Ваше от­сутствие может быть замечено.

Несмотря на все свое волнение, Антуанетта окинула любопытным взглядом молодого еврея, известного ей только по имени, в руках которого была судьба Рудоль­фа и ее собственное счастье. Самуил произвел на нее благоприятное впечатление: этот красивый и изящный молодой человек вовсе не отвечал представлению о грязном скаредном еврее, созданному ее воображением. Она шла за ним несколько успокоенная; но увидя изне­моженную Валерию, с тревогой кинулась к ней.

— Фея, моя милая, как ты себя чувствуешь? Обод­рись, нам надо поскорее вернуться домой. В состоянии ли ты двигаться?

— Попробую,— прошептала Валерия.

С помощью подруги она встала, сделала, шатаясь, несколько шагов, но вдруг ослабев, не могла удержаться на ногах и упала бы, если бы Самуил не поддержал ее.

— Что делать, боже мой! — воскликнула Антуанет­та.— Я вижу, что все было напрасно, и вы остались безжалостны.

— Не судите меня так опрометчиво,— возразил с живостью Самуил.— Поставьте себя на мое место: бы­ли бы вы в состоянии отказаться от того, что вам доро­же жизни?

— Нет,— откровенно отвечала молодая девушка, в уме которой мелькнул образ Рудольфа.

— Так будьте же снисходительны к моей слабости. Теперь я донесу графиню до кареты и провожу вас до дому. Идемте!

Не дожидаясь ответа, он поднял на руки Валерию, не оказавшую никакого сопротивления, и быстро пошел к выходу. Антуанетта следовала за ним, волнуемая раз­личными мыслями, сильно противоречащими одна дру­гой. С любопытством и недоверием наблюдала она за всеми движениями Мейера, и природная прямота заста­вила ее признать, что наружностью и манерами Самуил нисколько не отличается от молодежи ее общества. Его статная и изящная фигура не имела ничего общего с теми грязными оборванными евреями, которых ей при­ходилось встречать в маленьких городишках и селах, смежных с ее поместьем. На белой красивой руке бан­кира, резко выделявшейся на черном бурнусе Валерии, не было ни одного кольца, тогда как, по убеждению Ан­туанетты, у еврея все пальцы должны быть унизаны перстнями.

«Право, он не так гадок, как я воображала,— ду­мала она.— Как знать, все может устроиться лучше, чем мы ожидаем».

В эту минуту Самуил остановился; они подошли к калитке.

— Потрудитесь велеть экипажу подъехать,— сказал он тихо.

Затем он посадил в экипаж Валерию, которая, за­крыв глаза, казалось, ничего не видела и не слышала, помог войти Антуанетте, сам сел на переднюю скамей­ку и захлопнул дверцы.

— Я должен помочь вам перенести ее в саду, у вас не хватит сил на это,— добавил он, как бы извиняясь.

Через несколько минут они остановились у сада гра­фа Маркоша. Антуанетта вышла первая, бросила золотую монету кучеру, отворила калитку и внимательно загля­нула во внутрь сада. Все было пустынно и безмолвно.

— Идите скорее,— шепнула она.

Самуил снова поднял на руки свою драгоценную но­шу, и Антуанетта повела его к группе деревьев недале­ко от входа, где была скамейка.

— Слава богу! Мы спасены,— сказала Антуанетта, крестясь.— Теперь, господин Мейер, позвольте поблаго­дарить вас и уходите скорее.

— Будьте добрьь передать графине Валерии,— ска­зал он,— что я даю десять дней сроку, чтобы опра­виться и принять окончательное решение. Скажите ей также, что она напрасно, повинуясь предрассудкам, не­достойным нашего века, отталкивает человека, который любит ее всеми силами души.

III

Когда калитка за ним захлопнулась, Самуил очутился на улице без пальто и шляпы, а извозчик уехал. Но все это его нисколько не смущало. Не думая о том, что сво­им видом будет возбуждать удивление у прохожих, он быстрым шагом направился к своему дому. Нежелание встречаться с людьми заставило его идти не по боль­шой улице, а стороной, местностью мало освещенной и в эту минуту безмолвной и безлюдной. Он приближал­ся к своему дому, как вдруг толкнул нечаянно человека, шедшего медленно, заложив за спину руки. Толчок был так силен, что шляпа незнакомца упала, обнажив го­лову священника.

— Простите,— извинился Самуил, поднимая шляпу и подавая ее негодующему священнику.

И тотчас у обоих вырвалось удивленное восклицание:

— Как! Это вы, Мейер! — сказал священник.— Вы любитель, как я вижу, ночных прогулок и к тому же без шляпы! Ого! Это немного странно для такого дело­вого, главное, строгого человека. Говорю это потому, что возвращаюсь от лица, очень вами обиженного, от графа Маркоша.

— А!.. Вам известно, какое дело возникло между гра­фом и мной? — спросил Самуил с удивлением.

Он знал отца фон-Роте, очень популярного в Пеште как проповедника и члена всех благотворительных обществ, но не знал, что он имеет сношения с семейством графа.

— Я духовник его семьи,— отвечал священник,— и напомню вам, господин Мейер, хотя не имею на то права, что ваша религия, равно как и наша, запрещает быть безжалостным к ближнему. Впрочем, то, что вы требу­ете, невозможно исполнить.

На мгновение легкий румянец показался на лице Са­муила.

Отчего же? — спросил Самуил, останавливаясь, так как они подошли ко входу в сад.— Я хочу принять крещение, и полагаю, что мысль обратить в христианство и вырвать душу из осуждаемого вами вероучения долж­на была вам улыбаться, преподобный отец.

Священник покачал головой.

— Ваше намерение, конечно, похвально; вероятно, как большинство единоверцев, вы присоединяетесь к про­тестантскому исповеданию, которое, по-моему, та же ересь, что и закон Моисея.

— Вы ошибаетесь, преподобный отец, я хочу сде­латься католиком, чтобы быть одной веры с той, которую люблю. Если графиня согласится на мое предложение, то я буду просить вас взять меня в ученики и пре­подать мне догматы вашей религии, а пока не откажи­те принять мои пожертвования, которые я желаю раз­дать бедным, так как я не бессердечный человек и лишь необходимость заставляет меня быть настойчивым от­носительно графа Маркоша.

Лицо фон-Роте осветилось приветливой и ласковой улыбкой. Это был не злой человек, но фанатик; извле­кать души человеческие из ада ереси и расширять круг своей благотворительности, было целью его жизни. Мысль о таком громком обращении в христианство, как обращение банкира-миллионера, привела его в восторг, а перспектива крупных пожертвований его богатейше­го ученика подавила последние его колебания.

— То, что вы сказали, друг мой, совершенно изме­няет мое мнение. Конечно, я не оттолкну душу, сознав­шую свои заблуждения и ищущую спасения в нашей святой церкви; в таком случае положитесь на меня. Но здесь не место говорить о столь важных предметах, приходите ко мне завтра, и мы обстоятельно побеседу­ем с вами.

Самуил поблагодарил священника за его добрую го­товность; затем они раскланялись, один почтительно, другой приветливо, и разошлись.

— О, Валерия! — проговорил Самуил, войдя к се­бе.— Во что еще вовлечет меня безумная любовь к тебе!

* * *

На следующий день Валерия проснулась поздно пос­ле тяжелого лихорадочного сна. Луч солнца, пробиваясь сквозь оконные занавески, скользил по ковру, озарял таинственным полусветом этот девственный уголок, обитый белым атласом и украшенный множеством драго­ценных безделушек.