Место
Шрифт:
Евгению пришлось оттаскивать кости разваливающихся скелетов назад, чтобы освободить проход. Когда, наконец, с этой неприятной работой было покончено и он выпрямился перед дверью, то заметил в ее поверхности четыре маленьких круглых дырочки. Очевидно, те, кто заперлись внутри, стреляли по ломящимся тварям прямо через дверь, и небезуспешно. Все логично, здесь был последний рубеж обороны… Но если он остался не взят, если последних монстров перебили здесь, то почему победители так и не вышли? Ведь дверь осталась запертой (в чем Евгений убедился, подергав ручку), а окно — заколоченным изнутри…
Несколькими ударами топора он выломал замок и вошел.
Уже того света, что проникал из коридора, было достаточно, чтобы понять — это какой-то кабинет, и, похоже, действительно избежавший погрома. Освободив окно, Дракин убедился, что это и в самом деле так. Две полки с книгами (рядом с физическими и математическими справочниками Евгений заметил томик Тютчева), письменный
Евгений шагнул от окна обратно к столу и только тут заметил хозяина кабинета.
Он лежал на полу возле кровати, уставясь в деревянный потолок затянутыми паутиной глазницами. В обвисшей на ребрах гнилой одежде еще можно было распознать костюм-тройку с галстуком. Гротескным дополнением к галстуку на воротнике когда-то белой рубашки покоилась аккуратно подстриженная борода, которая сползла с отпавшей нижней челюсти, когда разложились ткани лица. Правая рука была поднесена к виску, и кости кисти все еще лежали на рукояти «браунинга». Пуля прошла навылет, оставив дыры в обоих висках; Евгений мог бы проследить взглядом, где она, пролетев под столом, ударилась в стену — но и без этого, по ровной позе мертвеца, было ясно, что этот человек не упал, а сначала лег на пол и лишь потом выстрелил. Почему именно так? Вероятно, в силу присущей ему аккуратности, не хотел пачкать стол и кровать…
Евгений наклонился и поднял оружие; вспоминая навыки, полученные на военной кафедре, извлек магазин, затем над столом оттянул затвор, готовясь, что оттуда выскочит патрон — но увы. Очевидно, хозяин кабинета истратил на себя последнюю пулю. Объясняло ли это его самоубийство? Возможно, произошло трагическое недоразумение — он попросту не знал, что монстров в доме больше не осталось, и предпочел последней пулей убить себя, чтобы не попасть живым к ним в руки?
Самоубийцы обычно оставляют записки. Но это в мирной жизни, а не в боевых условиях. На поверхности стола и впрямь не лежало никакого листка… Но, конечно же, листок торчал в машинке! Евгений поспешно сдул с него пыль и прокрутил звякнувшую каретку, извлекая бумагу.
«Если вы способны читать, откройте сейф, верхняя полка. Ключ на кровати внутри наволочки».
Сейф? Дракин вновь огляделся по сторонам и только тут заметил, что левая тумба стола на самом деле представляет собой бронированный ящик. Ну правильно, советская секретность прежде всего… Впрочем, монстры, наверное, даже и ворвавшись сюда, с сейфом бы не справились. Хотя — кто знает… юноше снова вспомнился человек, прибитый гвоздями к двери.
Ощупав подушку, Евгений быстро нашел ключ и вернулся к столу. Мелькнула мысль, что вот теперь, по закону подлости, замок не откроется — все-таки столько лет прошло… Ему и впрямь пришлось приложить усилие, но все-таки ключ с хрустом провернулся.
На верхней полке внутри лежала толстая тетрадь в картонной обложке. На обложке в правом верхнем углу стоял штамп «Совершенно секретно», а посередине каллиграфическим почерком перьевой ручкой было выведено:
«Полевой журнал начальника экспедиции Грибовцева В. Н.»
Евгений с опаской потрогал стул — не развалится ли? — затем подвинул его ближе к свету и сел читать.
«22/V/1952. Итак, моя гипотеза в полной мере оправдалась. Серия нераскрытых дел об исчезновениях трамваев в г. Москве, первое из которых обнаружено еще в архивах царской полиции, объясняется не деятельностью диверсантов и вредителей, а неким природным явлением, пока не изученным, но, несомненно, имеющим естественное объяснение в рамках марксистско-ленинской науки. Можно предположить, что рельсы, т. е. два проводника условно-бесконечной протяженности, находящиеся в постоянном электромагнитном поле проводов, при сочетании ряда факторов, куда, возможно, входит состояние атмосферы, геомагнитные характеристики местности, а также искровой разряд движущегося трамвая — порождают эффект, условно названный мною „пробой пространства“. Очевидно, данный эффект, будучи поставленным на службу Советскому государству, может иметь чрезвычайное народно-хозяйственное и, в особенности, оборонное значение. После того, как мой проект получил одобрение,
была сформирована экспедиция в составе четырнадцати человек на двух локомобилях на базе ЗИС-5…»Ага, значит, был еще и второй. Ну правильно, в одной трехтонке не уместить столько людей и груза — запасов-то нужно было много, они ведь понятия не имели, где окажутся и как долго там пробудут… И куда же этот второй делся?
«…в ночное время курсировавшая по трамвайным путям с учетом наиболее вероятного, согласно статистике предыдущих исчезновений, места и времени проявления эффекта; при этом каждые 5 секунд искусственно создавался искровой разряд, характерный для обычных трамваев. Первый выезд был осуществлен нами в ночь с 18 на 19 мая, и уже сегодня, с четвертой попытки, в 1:42 по моск. времени нами был достигнут успех (осуществлен пробой пространства), подтвердивший правильность предварительных расчетов. В настоящее время мы находимся на неустановленной территории, получившей временное название „Особая зона № 1“. Нашими первоочередными задачами являются установление нашего местоположения и развертывание базы. Учитывая возможность, что мы находимся на территории потенциального противника, избран режим полного радиомолчания и светомаскировки….»
Разумеется, Грибовцев и его коллеги очень быстро убедились, что ни о какой «территории потенциального противника» — во всяком случае, в том смысле, какой эти слова имели в СССР — речь не идет. Уже 23 мая в журнале появилась фраза «Это не Земля» — пока, правда, лишь в виде предположения, которое сам Грибовцев не разделял, упирая на то, что сила тяжести в точности соответствует земной (и более того — земной на широте Москвы), да и состав атмосферы тоже, разве что без следов промышленного загрязнения. Продолжительность суток опять же в точности совпадала с земной, хотя соотношение дня и ночи соответствовало не концу мая, а равноденствию — но последнее еще можно было объяснить сдвигом по широте в тропические широты. Но Шевцов и двое его коллег были категоричны — здешняя фауна и флора не встречаются ни в одной из природных зон Земли. Даже если какие-то виды и похожи внешне, тщательное исследование показывает существенные отличия…
Дальше — больше. Не просто «не встречаются», а и не могут встречаться, и не только на Земле — мнение, с которым Евгений уже познакомился в доносе Демушкина. Продолжительность дня и ночи прочно застряла на одном месте. На небе не удается выделить никаких источников излучения — лишь ровный серый свет, льющийся отовсюду. В эфире мертвая тишина — нет даже радиопомех. Компас не работает. Запущенные метеозонды с аппаратурой бесследно растворяются в серой пелене. Возможно, поэтому совсем нет птиц и вообще летающих существ — зато часто попадаются гады (в биологическом смысле термина). Маятник Фуко колеблется в одной плоскости. Метеоролог настаивает, что столь полное и устойчивое безветрие под открытым небом невозможно…
Постоянные наблюдения за рельсами возле того места, где вынырнули локомобили, лично и с помощью приборов. Ничего — никакой активности, никакого транспорта — свежепровалившегося или «местного». Никаких примечательных излучений или полей. Наконец — отнюдь не в первый день, вот до чего сильна инерция мышления! — Вайсбергу приходит в голову исследовать сами рельсы. До сего момента подсознательно воспринимавшиеся всеми, как единственный привычный предмет в непривычном мире… Выясняется, что сделать с ними нельзя ничего. Ни «отщипнуть» от них кусочек физически (в ход идут все средства, от алмаза до взрывчатки), ни воздействовать на них реактивами. У них нет магнитных или электрических свойств, они не видны в рентгеновском диапазоне, их нельзя нагреть или охладить… Строго говоря, граница между ними и окружающим воздухом вообще не является четкой. На этой границе конденсируется влага; химический анализ показывает, что это обычная вода.
И, естественно, ни у кого никаких идей, как вернуться назад. Просто ездить туда-сюда по рельсам, сверкая искрами? Этого недостаточно — во всяком случае, начальные условия соблюдены не будут: сверху нет проводов, а снизу вместо «условно-бесконечных проводников» вообще черт-те что… А чувствительная аппаратура, работавшая в момент «пробоя пространства» — на основании данных которой Грибовцев и планировал обеспечить возвращение — не зафиксировала ровным счетом ничего.
Но пока им не до возвращения — и даже не до дальних поездок. Они ударными темпами строят базу, уже не боясь привлечь «потенциального противника» визгом пил и стуком молотков. Противник, меж тем, появляется. Первое нападение монстра, пострадавший Секирин — впрочем, пустяки, царапина, подоспевший на крики механик Дергач успел застрелить тварь. Томильский, однако, опасается возможности заражения. Приказ Грибовцева — по одному и без оружия в лес не ходить даже по нужде. По ночам из леса доносятся стоны, вопли и еще более жуткие звуки. Хотя все члены экспедиции — идейные материалисты, это не лучшем образом отражается на их моральном духе — особенно в сочетании со всем прочим. Секирин начинает жаловаться на зуд и ломоту во всем теле. Томильский снова обследует его, но не находит никаких признаков, указывающих на инфекцию.