Месяц как взрослая

— Я… не совсем уж так, — в замешательстве говорила Мерле. — Я, во всяком случае, думала… Я решила…

— Может, решила, что я так думала? — короткий смешок Силле прозвучал резко. — Если уж решила, что будешь работать отдельно, то и работай сама за себя. То, что мы живем теперь вместе, к делу отношения не имеет.

— Думаешь? — нерешительно спросила Мерле.

— Что тут думать? И вообще… Возвращение в квартет зависит не только от меня. У нас есть бригадир… Но прежде надо спросить у Нийды и Хийе. И, честно говоря — ты только не обижайся, — мы не очень хотим твоего возвращения. Завтра ты снова передумаешь.

— Да, никогда не знаешь, что ты выкинешь в следующую минуту, — добавила Хийе. — К тому же, обижайся или не обижайся, а втроем мы укладываем куда больше, чем раньше вчетвером.

Мерле не обиделась. Даже засмеялась. Засмеялась широко, обхватила Силле и крепко сжала ее.

— Когда-нибудь я расскажу, почему мне сейчас важно поработать одной, — сказала она и, напевая, побежала к своему рабочему месту.

31

Силле освободила в своем стенном шкафу место для вещей Мерле. В обеденный перерыв Мерле съездила домой за одеждой. Ринальдо свозил ее туда и обратно на мотоцикле.

Силле оставила Мерле укладывать вещи в шкаф, а сама побежала в магазин.

Когда она вернулась домой и проходила мимо двери Индрека, то вдруг услышала в его квартире голос Мерле.

— Ой! Силле уже пришла. Так я пойду, — сказала она.

Ноги у Силле налились свинцом.

«Раз, — беззвучно произнесла она и подняла левую ногу. — Два… — ступила она правой ногой. — Три… четыре… пять… шесть… Сколько же ступенек у этой лестницы! Восемь…»

Дверь в квартиру Индрека все еще не открывалась.

Девять и десять… Вот, значит, оно, то, чего можно было ожидать, но о чем Силле до сих пор отказывалась думать. Индрек уже давно тянется к Мерле. Силле стало стыдно, так стыдно, что, стараясь вырваться из этого удушающего состояния, она устремилась вверх по лестнице, влетела в комнату, бросилась ничком на кровать родителей и зарылась лицом в подушку.

И в конце концов, если она, Силле, вообще что-нибудь значит для Индрека, говорила она себе, то пусть в одном доме с ним живут и ходят с ним разговаривать хоть двадцать Мерле. Отношение Индрека от этого не изменится, если он не какой-то безвольный флюгер. Если же она, Силле, для Индрека соседка, приятельница, товарищ по школе, ну, тогда… однажды появится кто-нибудь и тот, для кого она станет Джульеттой. Непременно, потому что для каждого, как говорят, на свете есть кто-то еще.

«Но кто скажет, что есть такой человек и для меня? — спросила она и тут же подумала, что у нее нет даже ни сестры, ни брата. — Может, я рождена на этот свет для одиночества? Вполне может быть. Бывают же такие люди».

Хотя сердце ее горело огнем, она усмехнулась: одиночка… это значит — исключительная. Чем человек исключительнее, тем труднее встретить ему подобного себе.

Силле отнесла сумку на кухню и стала выкладывать покупки на стол.

Вскоре вернулась взволнованная Мерле.

— Можешь себе представить: позвонили из редакции! Из редак-ции, редакции газеты. Просили передать Индреку Пармасу… этому самому нашему Индреку, что…

— Из редакции, Индреку? Кто звонил?

— Какой-то сотрудник из молодежной газеты. Мол, будьте добры, напишите записку товарищу Пармасу, если его сейчас нет дома, чтобы он сразу же пришел в редакцию. Он очень нужен сегодня.

«В редакцию?» Значит, после работы он ходит в редакцию!

Мерле сказала:

— У тебя такой вид, будто ты и в самом деле не знаешь, что Индрек и есть тот самый «У. Кареда», который написал о нашей бригаде.

— Кто? Индрек?

Брикет рыбного филе выпал из рук Силле и шлепнулся на пол.

— Кто сказал, что это он?

— Никто не сказал.

Мерле оказалась проворнее Силле и, опередив ее, подняла брикет.

— Никто не сказал, — повторила она. — Сама решила. Имре Лойк говорил, что для понимания жизни требуется алгебра. Уравнение с одним неизвестным я разрешила вмиг. Так что Икс, этот мистер Икс, или «У. Кареда», есть не кто иной, как Индрек. Яснее ясного: во-первых, ему позвонили из редакции, во-вторых, никто из посторонних, не фабричных, до появления этой заметки у нас в бригаде не появлялся, в-третьих, кто другой стал бы писать только о тебе? — Мерле рассмеялась. — Вот так! Ничего другого и знать не нужно. Но как он покраснел, чудило, когда я ему сказала о звонке из редакции, совсем как девчонка. Куда мне этот айсберг положить?

Силле взяла у Мерле брикет.

— Представь себе, он хочет быть журналистом, — пощелкала языком Мерле. — Из нашей школы станут выходить разного рода деятели. Подожди, у тебя рыба течет…

Она взяла пачку из рук Силле. Начала разворачивать ее над раковиной и продолжала:

— Ну а я в самом деле, без шуток, хотела бы остаться работать на фабрике. И немедля! Если бы это мне только удалось! Потому и хочу работать одна, чтобы у них было обо мне ясное мнение. Но об этом пока никому ни слова — молчок! Я верю только тебе, ты мне не конкурент, потому что тебе никто не позволит оставить школу…

— А тебе?

— Об этом в другой раз. Я сказала еще Индреку, только тебе и ему. Но другим — не сметь! Не то, если все бросятся, у меня ничего не выйдет. Так. Что мы теперь будем делать с этой рыбой? Пожарим или что?

32

Силле сидела у себя в комнате за столом: карандаш между пальцев, голова зажата руками. Не сводя глаз, смотрела на белый листок бумаги, который лежал перед ней.

Несколько дней тому назад Юта Пурье пригласила Силле к себе и попросила изготовить для свадебного стола Эндлы Курма гостевые карточки. Сама Юта Пурье собиралась рисовать большие веселые рисунки, которые будут развешаны на стенах свадебного зала. Говоря об этом, она подала Силле бумагу и сказала:

— Прошу! Это список гостей и кое-какие сведения о них. Тут краски и кисти, здесь резинка, бумага…

Силле попятилась.

— Вы что… не хотите? — Художница огорчилась. — Или нет времени? Я боюсь, что сама не смогу в срок управиться со всем.

— Разве я сумею? — засомневалась Силле. — Я никогда не имела с этим дела, и вообще… вдруг у меня не получится.

Юта Пурье ободряюще улыбнулась:

— А я верю, что вы справитесь. Бояться тут нечего. И терять тоже. Можно только победить.

Она сунула Силле в руки бумагу, кисти и краски. Когда Силле вышла от Юты Пурье, сердце у нее колотилось от радости: взрослый человек, художник, доверил ей, школьнице, свою работу.

И теперь она сидела над этой работой. Бумага была уже разрезана на карточки, которые смотрели на нее своими белыми, чистыми листочками. Что нарисовать на них?

«Что-нибудь юмористическое, если получится», — посоветовала ей художница.

А если у этого, стоящего первым в списке, пятидесятилетнего рыбака-спортсмена и завмага Антса Лунда нет чувства юмора? Нарисуешь, например, на его карточке удильщика, который вытащил из воды рыбину такую большую, что она оказалась в несколько раз больше самого рыбака, когда, может, в жизни этот самый Антс Лунд ловит только мелочь. Ведь он же примет рисунок за насмешку и вместо улыбки будет упрекать свою жену за то, что она разболтала о нем всему свету. И за свадебным столом окажется мрачная супружеская пара.