Метафизика бытия

Звук, свет, радиоволны мы воспринимаем, как энергию. Но, как известно даже из школьного курса, энергия и материя тесно связаны друг с другом уравнением Эйнштейна гласящим, что энергия прямо пропорциональна массе тела умноженной на квадрат скорости света. Энергия и материя могут, как бы перетекать друг в друга. Например, при аннигиляции вещества (полном распаде) вещество (материя) полностью превращается в энергию.

Известно, что материя может находиться в четырёх состояниях: твёрдом, жидком, газообразном, плазменном (молния). Любое материальное тело можно ввести в эти состояния, воздействуя на него соответствующим образом. Например, нагревая металл можно его сделать жидким, затем газообразным, затем плазменным — излучающим. Охлаждая воздух можно сделать его жидким, а затем твёрдым. Что происходит с веществом при его нагревании? Все мы знаем, что неделимая частица простого вещества, всё ещё сохраняющая свойства этого вещества, называется атомом. Свойства атомов хорошо представлены в периодической таблице Менделеева (заметьте, что и здесь опять присутствует некая "октавность"). В твёрдом веществе атомы крепко сцеплены между собой. Нагревая металл, мы привносим в его объём дополнительную энергию, воздействующую на связи между этими атомами. Атомы начинают колебаться, связи между ними ослабевают, металл становится жидким. При дальнейшем нагреве связи начинают разрушаться, отдельные атомы начинают покидать основную массу, начинается процесс кипения и перехода в газообразное состояние. При ещё большем нагреве начинается процесс разрушения самого атома со спонтанным переходом электронов на другие орбиты и выделением квантов энергии в виде излучения. Дальнейшее привнесение энергии, в виде нагрева, приведёт к разрушению ядра атома на элементарные частицы с полной потерей исходных свойств вещества. То есть, если мы нагревали железо, то железо, как таковое, перестанет существовать. Мы, как бы подошли к концу одной октавы, за которой начнётся качественно другая. Сколько состояний вещества мы могли наблюдать в нашей первой октаве? Явных — четыре: твёрдое, жидкое, газообразное, плазменное (некоторые музыканты утверждают, что любую песню можно сыграть на четырёх основных аккордах). Но если мы внимательней посмотрим на явные состояния вещества, то обнаружим следующее — все явные состояния можно разделить, по крайней мере, ещё на три. Например, железный гвоздь — твёрдое состояние вещества. Гвоздь, находясь в твёрдом состоянии, может быть холодным, нормальной температуры, горячим — так же, как и представитель жидкого состояния — вода. Это же относится и к газу. Например, воздух, которым мы дышим, тоже может быть, и горячим и холодным. Плазма делится на высокотемпературную и низкотемпературную. Если четыре основных состояния умножить на три промежуточных, получим число двенадцать. Ничего не напоминает? Да это та же октава из двенадцати нот. Логично предположить, что после распада вещества, в нашей материальной октаве, начинается другая — "за материальная", более мелкая или "тонкая", если можно так выразиться. Как в музыке следующая октава имеет более высокую частоту, чем предыдущая, так, похоже, происходит и в материи. Какая же октава является первичной? Совершенно очевидно, что последующая. Ведь атом состоит из элементарных частиц, а не наоборот, и когда атома уже нет, элементарные частицы ещё остаются. Именно на каркасе элементарных частиц атом "строит" своё тело. Также очевидно, что энергия, затраченная на разрушение атома ещё недостаточна для того, чтобы разрушить составляющие его элементарные частицы. Из этого факта вытекает закон гласящий, что последующая октава всегда более энергетична, чем предыдущая, то есть существует как бы в области более высоких энергий. Это также подтверждается и на примере звуковых и электромагнитных колебаний. В физике есть закон показывающий, что электромагнитная энергия, так же, как и энергия звукового колебания прямо пропорциональна частоте этого колебания. Чем быстрее совершается колебание, тем большей энергией оно обладает. Таким образом, разрушая атом и переходя к следующей октаве, мы как бы попадаем в область других — более высоких энергий.

Может быть, следующая октава вещества и есть начало того невидимого потустороннего "тонкого" мира? Понятно, что этот новый для нас «тонкий» мир так же материален, как и «грубый» физический. Другими словами, мы перешли в «тонкий» (потусторонний) мир не лишив его материальности! Похоже, что загробный мир также материален, только вот материя, образующая его более «тонкая». Мы сделали лишь один шаг к следующей октаве, но, сколько же подобных октав существует в мироздании? Современная наука пока не в состоянии хоть как-то ответить на этот вопрос и описать их. Но есть учения, которые делают это. Эти учения тесно связаны с религиями и являются идеалистическими. Например, теософия называет эти октавы планами. За всем известным нам материальным планом теософы располагают наиболее плотный из "тонких" планов, которому дали название эфирный, за ним — астральный, далее следует ментальный, потом — каузальный и т. д. Именно в этих "тонких" мирах, по их утверждению, существует душа после смерти человека, а в самом "тонком" и сам Создатель. [197]

Одним из высших измерений может быть и время. Если представить наш мир в виде куба, то время придаёт своеобразную окраску этому кубу, не трогая геометрических размеров. Ведь мир вчерашнего дня был другим по сравнению с миром сегодняшним, хотя и располагался там же. В этом измерении, согласно второй закономерности, наш мир будет представляться нам бесконечным набором миров разных времён. То есть мы сразу будем в состоянии видеть прошлое, настоящее и будущее. Для наглядности представим, что мы идём из города «А» в город «Б». Мы передвигаемся по плоскости двумерного мира, поэтому цели, к которой идём, увидеть не в состоянии. Но вот мы переходим в третье измерение, поднимаясь вверх над плоскостью. Отсюда, с высоты, мы уже видим и город «А», из которого вышли, и город «Б», к которому движемся.

— Тем же процессом, каким мы узнаём о существовании других людей кругом себя, мы можем узнать о высших существах, которыми мы окружены. Мы чувствуем их, но не можем представить их себе. Для того, чтобы реализовать их, необходимо развить наше чувство восприятия. Способность видеть телесными глазами ограниченна трёхмерным миром, но внутреннее зрение не имеет этого ограничения. Мы можем развить в себе силу зрения в высшем пространстве… Этим будет положено основание для восприятия других существ, кроме человека. По отношению к этим высшим существам мы похожи на слепых… Наша задача состоит в том, чтобы уменьшить ограничение нашего восприятия… Для этой цели мы должны, прежде всего, образовать новые понятия. [142]

На всём протяжении существования человечества всегда были люди, утверждающие, что видели мир высший. Однако описание этого мира порою было настолько неуклюжим, что большинству, не видевшему его, было тяжело верить в подобные рассказы, так как в нашем реальном мире ничего похожего не наблюдалось и вообще не существовало понятий способных описать мир невидимый. Замечательной попыткой обрисовать наше отношение к миру высшему даёт Платон в ”Диалоге о пещере”.

— Представь себе, сказал я, людей, живущих в подземной пещере. Предположи, что эти люди с детства прикованы цепями к стене так, что они не могут повернуть головы, и видят только перед собой. Представь себе на стене, над головами прикованных людей, в глубине пещеры огонь и между огнём и узниками дорогу, отделённую не высоким парапетом… Представь себе, что по этой дороге идут люди и несут, подняв над своими головами, различные орудия, человеческие статуи, изображения животных и утварь всякого рода. Некоторые из идущих говорят, другие молчат. — Любопытное сравнение и любопытных узников, приводишь ты, сказал он. — Да, сказал я, но они похожи на нас… как ты думаешь, могут ли они видеть… что-нибудь кроме теней на противоположной стене пещеры? — Как могут они видеть что-нибудь другое, сказал он, если всю жизнь они не могут повернуть головы. — Но что они видят от предметов, которые люди проносят сзади них? Не такие же ли тени?…И если они могут разговаривать друг с другом, то, как ты думаешь, не дадут ли они имена тем вещам, которые видят перед собою? — Конечно, они должны дать им имена. — И, если в противоположной части пещеры есть эхо, то, когда говорит кто-нибудь, из проходящих сзади, не подумают ли узники, что это говорят тени. — Конечно, сказал он. — И они будут думать, Что нет ничего истинного кроме теней, проносимых сзади вещей. — Непременно так и должно быть, ответил он.

— И если их освободить от цепей и попытаться избавить от их заблуждений, то, как произойдёт это? Когда одного из них освободят, внезапно заставят встать, поворачивать шею, ходить и смотреть на свет, то это причинит ему боль и страдание, и от непривычного сияния он не будет в состоянии видеть предметов, тени которых он видел раньше. И что ответит он в таком состоянии, если сказать ему, что прежде он видел только призраки, и что теперь, находясь ближе к реальности, лицом к лицу с действительностью, он видит более правильно? Не начнёт ли он сомневаться в том, что видит, и не подумает ли, что то, что он прежде видел, более истинно, чем то, что ему показывают теперь.

— Наверное, так, сказал он.

— И если его заставить смотреть на самый огонь, то не почувствует ли он боли в глазах и не повернётся ли опять к теням, которые может видеть без боли — и не подумает ли он, что тени в действительности более ясны, чем предметы на которые ему показывают?

— Совершенно так, сказал он.

— И если его кто-нибудь возьмёт за руку и насильно поведёт по крутому и неровному подъёму на гору, и не остановится до тех пор, пока не выведет его на солнечный свет, то не будет ли узник, пока его будут тащить в гору, одновременно и страдать, и негодовать? И когда он выйдет на свет, и его глаза наполнятся блеском, то будет ли он в состоянии видеть вещи, теперь называемые для него истинными?

— Конечно, сначала нет, сказал он.

— Да, и я думаю, что ему понадобится время, чтобы начать замечать вещи, находящиеся там наверху. Прежде всего, и легче всего он заметит тени, затем отражения людей и предметов в воде и только после этого сами вещи… И только после всего этого, я думаю, он получит способность замечать и созерцать солнце… он начнёт рассуждать сам с собою относительно солнца; скажет себе, что солнце производит времена года и управляет всеми вещами в видимом мире, и что оно есть некоторым образом причина всех вещей, которые он раньше видел. И когда он вспомнит место, где он раньше жил, и то, что там считалось мудростью, и своих товарищей по заключению, то разве он не почувствует себя счастливым от происшедшей с ним перемены… И если там были какие-нибудь почести и награды для тех, кто лучше замечал проходившие тени и лучше помнил, какая прошла впереди и какая позади, и какие вместе — и по этим наблюдениям был способен предсказать вперёд, что случится — то захочет ли он этих наград? Будет ли завидовать он тем, кто там пользуется почётом и властью? И не предпочтёт ли он лучше страдать и терпеть, что угодно, чем обладать такими мнениями и жить таким образом?.. И подумай дальше, сказал я, Если такой человек опять сойдёт в пещеру и сядет на прежнее место, то не наполнятся ли темнотой его глаза, вследствие того, что он пришёл с солнечного света. И если он теперь должен будет высказывать своё мнение о проходящих тенях и рассуждать о них с людьми, которые были вечно прикованы, то, пока его глаза опять не привыкнут к темноте,(что не сделается скоро) не будет ли он возбуждать смех узников, и не скажут ли они, что, поднявшись так высоко, он вернулся с повреждённым зрением. И если кто-нибудь захочет освободить узников и повести их к свету, то не предадут ли они его смерти, если только будут в состоянии наложить него руки?

— Без сомнения так, сказал он, они предадут его смерти.

— …И ты поймёшь, что прибывший оттуда сюда неохотно будет участвовать в человеческих делах, и душа его не захочет расстаться с вещами виденными там наверху… И тебя не будет удивлять, что человек, вернувшийся от божественного созерцания к человеческому злу, будет вести себя неловко и казаться смешным. [143]

Вполне понятно, что если человек отвергает всё «потустороннее», то и чудес для него не существует.

— чудеса — это нечто сверхъестественное, противоречащее законам природы и, следовательно, здравому смыслу. Такими чудесами полно, например, христианское “ священное писание “: тут и непорочное зачатие сына божия, и воскрешение умершего Лазаря, и хождение по морю, как посуху, и так далее. Естественно возникает вопрос, какие имеются основания для допущения существования чудес? Некоторые религиозные люди говорят, что кто-то где-то видел чудо, ссылаются даже на своих ближайших родственников и знакомых, которые-де не могут солгать. Однако известно, что каждый раз, когда производилась проверка объявляемых некоторыми служителями религиозного культа чудес, обнаруживалось обыкновенное шарлатанство. Таким образом, никто никогда чудес не наблюдал. Почему же мы должны верить в чудеса?.. верить в чудеса — значит верить в то, о чём мы ничего не знаем, и не верить тому, о чём говорит опыт, наука, здравый смысл. Чудеса необходимы религии для доказательства существования сверхъестественного. [12 стр. 46]

Физическое тело, состоящее лишь из молекул и атомов, для материалиста творить чудес по определению не может. Если материалист признает чудо, то он будет вынужден признать, что человек это не только физическое тело, но и нечто большее. Что у человека есть то, что зовётся душой. Однако душа, так как её пока невозможно измерить, взвесить и т. п. есть нечто нематериальное, то есть то, чего не может быть никогда.

— Это послужило поводом для распространения в корне неправильных взглядов, согласно которым сознание считается свойством или деятельностью нематериальной субстанции — “души”. Последняя якобы совершенно не зависит от материи, от человеческого тела и может помимо него вести самостоятельное существование. В то время как материальное тело рано или поздно умирает, нематериальная “душа” с её сознанием будто бы остаётся жить “вечно”. Подобные взгляды появились ещё у первобытных людей, объясняющих сновидения или смерть человека тем, что “душа” временно или навсегда покидает тело. Эти фантастические представления не только не были устранены идеалистической философией, но, напротив, теоретически “обосновывались”, закреплялись различными системами этой философии. Каждая идеалистическая система, так или иначе, провозглашала сознание (или “дух”) самостоятельной сверхъестественной сущностью, не только не зависящей от материи, но и — больше того — творящей материю. Не лёгкой эта проблема оказалась и для материалистической философии… Материализм постепенно, шаг за шагом, опираясь на данные естествознания, шёл к правильному, всё более глубокому пониманию сущности сознания как свойства высокоорганизованной материи…