Милорд
Шрифт:
Больно. Больно, больно!
Еще.
Кто-то сжал ледяными пальцами его запястья, заставив отнять руки от лица. Ника сидела рядом и смотрела на него совершенно пустыми глазами.
— Это ты, — констатировала она, изучив его лицо. — Я должна радоваться, что ты страдаешь. Но я не чувствую радости.
— Что ты вообще чувствуешь? — огрызнулся он.
Ника улыбнулась. Она всегда улыбалась только так, растягивая губы и оставляя глаза полными серой пустоты.
— Я чувствую ненависть. И боль, которая тебе так нравится. Скучаю по краскам, все время хочу курить и утопиться в море.
Он молча встал с кровати, подошел к шкафу и вытащил из кармана пачку сигарет и зажигалку. Раскурил одну, протянул Нике, вторую закурил сам.
— Могу утопить тебя в ванной. Одной рукой буду держать тебя за горло, а в другой у меня будет фонарик — вместо солнца, — предложил он.
— Ты не дашь мне умереть, я знаю, — глухо ответила она, оглядываясь в поисках пепельницы. Он молча взял с прикроватной тумбочки стакан с водой и протянул ей.
— А чего еще ты хочешь?
— Чтобы ты не дал ему умереть, — просто ответила она.
— Ты его любишь. Так сильно… и непонятно почему.
— Конечно, откуда тебе знать, как можно кого-то любить, — усмехнулась Ника. Сигарета ударилась о край стакана и этот звук, настолько тихий, что можно было сказать, что он вовсе не прозвучал, полоснул по ушам, словно выстрел.
— Если бы я никогда никого не любил — пил бы рядом со своим дорогим папочкой всем на радость.
— Я знаю твою историю. И знаю про девушку, на которую якобы похожа. Только это не ты ее любил. Тот человек умер, а остался этот. Чужой человек, который живет чужую жизнь.
«А девочка тебя понимает», — меланхолично отозвался Мартин.
Виктор скривился. Она попала в больное — он давно не чувствовал себя тем человеком, которого любила когда-то Риша и ради которого беззаветно жертвовал собой Мартин.
Зато чувствовал себя человеком, который продолжал любить обоих.
Мартин молчал. Он не хотел показываться Виктору в таком виде и думал привести себя в порядок в беседке, но побоялся, что тот без его присмотра что-нибудь натворит. К тому же там, в беседке, он постоянно чувствовал незримое присутствие Мари, которое его раздражало.
Но реакция Виктора его удивила — он ожидал радости, злорадства, попыток причинить боль или добить. Но никак не отчаяния, тоски и искреннего раскаяния.
И Мартин не мог не признаться себе в том, что в душе шевельнулось тщательно запертое чувство. Он хотел помочь. Хотел — и не мог, потому что Виктор не оставил ему выбора. Сделал все, для того, чтобы Мартин больше не смог сочувствовать ему.
Не смог любить, потому что монстры не заслуживают любви.
«Ты так ничего и не понял. Если бы монстров никто не любил — их бы не существовало», — подумал он, погладив подлокотник кресла.
Под ладонью стелился теплый бархат. С детства знакомое прикосновение. Обивка кресла не истерлась и не засалилась за годы, и само кресло осталось таким же, как он его создал. В кресле никто никогда не сидел. И самого кресла не существовало. Кресла не было, как и человека, сидящего в нем, а любовь была, и отчаяние вместе с ней. Омерзительный парадокс.
— Что тебя заставляет так метаться? — вывел Мартина из размышлений голос Ники.
— Совесть, — ухмыльнулся Виктор, чувствуя, как тоска медленно ослабевает.
— Он не стал
бы тебя мучить. Он не такой, как ты.— Нет, милая, моя собственная совесть. Не этот, чтоб его, сверчок в зеленом сюртуке.
— За что же тебе стыдно?
Голос звучал, голос задавал вопрос, но Мартин не чувствовал в нем никаких чувств. Будто это отзывалась глубоким женским голосом бездушная программа.
— За него. За тебя. За все, что я сделал когда-то и за то, что еще обязательно сделаю.
— Театр тебя испортил, — заметила Ника. — Не иначе та женщина научила тебя таким патетическим речам.
Мартин почувствовал, как в душе Виктора рывком ожила мутная злость. Пришлось встать с кресла и подойти к проему.
— Не смей говорить о ней, тем более в моей, черт возьми, кровати! — прошипел Виктор, сжимая ее подбородок и заставляя посмотреть себе в глаза.
— Как скажешь, — слабо улыбнулась она.
Мартин чувствовал, как сильно Виктор сжимал пальцы и точно знал, что ей больно. Но прочитать эту боль по ее лицу было невозможно.
«Не смей».
— Ах, надо же, кто зашевелился! Ты там в креслице у себя подыхал, вот и проваливай обратно! — в голосе Виктора отчетливо звенело подступающее безумие, а на лице Ники впервые отразилась растерянность, а следом за ней — испуг.
— Не смей! — выдохнула она.
И сейчас этот страх коснулся сознания Виктора ледяной водой, смыв остатки тоски. А следом за ним ожила ревность. То, что еще недавно сыто затихло, удовлетворенное болью, теперь снова владело разумом.
«Чтоб тебя!»
Случилось то, чего он больше всего боялся. Срыв произошел именно сейчас, когда у Мартина почти не было сил.
«Помочь тебе, котеночек? — вдруг раздался над ухом вкрадчивый голос. — Решай быстрее, или хочешь проверить что он сделает с девочкой?»
«Да, да, черт тебя возьми!»
«Что „да“, хороший?» — голос звучал, но самой Мари не было видно.
«Помоги мне», — с ненавистью выплюнул Мартин.
Она прошла мимо, обдав липким запахом духов. Он видел, как бархатный подол черного платья обвивает ее колени. Как вздрагивает в такт шагам белоснежный венок. Она никуда не торопилась.
Наклонилась над проемом:
— Ой, как там некрасиво…
— Да не стой же ты! Или дай мне!
— И что ты станешь делать? — вкрадчиво спросила она. — Смотри горло себе не вскрой в благородном порыве, они же у тебя бурные и внезапные, как эпилептические припадки.
Она стала спиной к проему, широко раскинула руки, улыбнулась ему и продекламировала, соблюдая нарочитую академичность:
— Слетайтесь, духи смертоносных мыслей, Мое вы извратите естество, Наполните меня всю, целиком, и капли не оставив, Жестокостью! Пусть кровь моя густеет, И больше нет пути сомнениям в мой разум, Нет доводов рассудка и совести уснувшей угрызений, Что помешать могли б задуманному делу!Не успел Мартин ответить, как она упала спиной в проем, как должно быть, когда-то падала с моста в ледяную реку.