Милорд

— Выбросила…

— Куда?

— В речку, рядом с Майей…

— Вся в отца, — устало сказал Виктор, проводя кончиками пальцев по липкой кошачьей шерсти. Там, под холодным, холодным, влажным и до абсурдного хрупким, часто билось кошачье сердце. — Такая же тупая сука… Говоришь, ты ее воспитывала?

Лера ошеломленно смотрела на сестру, плотно сжав губы и не замечая, что по лицу катятся слезы.

— И Дмитрия ты убила? — он машинально потянулся туда, где обычно лежало портмоне.

— Он нам угрожал… я пришла к нему домой и на пороге заре…

— Дверь хоть закрыла?

— Нет…

— Нож куда дела?

— В речку, где…

Она осеклась и замолчала — в тишине раздавался странный, прерывистый звук, похожий на приглушенный кашель.

Мартин сразу обернулся к Мари, но она только покачала головой.

Ника сидела в проеме, словно нарочно — в позе Мартина, и хрипло смеялась, прикрывшись манжетой. Поймав взгляд Виктора, она только показала пальцем сначала на него, а потом на Полину, и продолжила смеяться, уже совсем без звука, запрокинув голову и закрыв глаза руками. Она вздрагивала в полной тишине, нарушаемой только гулом мух под потолком, и Виктору на миг показалось, что все это — подогретый наркотиками бред.

— Ты должен был волноваться, — нарушила тишину Полина, на которую выходка Ники не произвела никакого впечатления. — Но ты не взял ее с собой, хотя я слышала, как она просила…

— Конечно. Потыкать в человека ножом много мозгов не нужно, правда? А вот похищение… впрочем, я знал женщину, которая справлялась с такими спектаклями гораздо лучше, — Виктор отвернулся и открыл окно, чувствуя, что задыхается. Мимо лица тяжело пролетела муха.

— Но ты ведь вернулся. Понял, что тебе все-таки не все равно, — тихо ответила Полина. Лера протяжно всхлипнула.

— Я думала… если ты и узнаешь, то будешь мной гордиться, — тихо сказала Оксана, а Виктор никак не мог заставить себя осознать это нежное выражение, с которым на него смотрят глаза его отца. — Я могу быть как ты!

Слова дернулись в сознании электрическим ударом. «Как ты»? Если все его преступления, все грехи выглядели так же — проще не ставить Мартину условий, а просто выстрелить себе в голову.

Виктор закрыл глаза. Сколько раз он напивался и исповедовался Лере, не обращая внимания на мать и младшую сестру? Сколько раз он сам закладывал в них эту мысль, и как мог ни разу не подумать, что они все же одна семья?

Между ними столько общего.

Лера носит лезвие в кошельке.

Оксана хочет, чтобы брат любил ее.

Полина вообще не умеет любить.

— И как же ты хотела избежать наказания? — тихо спросил Виктор. — Не закрывая двери, не пряча ножи? Да тебя учитель биологии сдала, если в милиции работают не полные идиоты — сюда придут не позже завтрашнего вечера…

— Наказания? — ответила за дочь Полина, проводя по ее волосам ладонью. — Разве это имеет хоть какое-то значение?

— Кто видел, как она вернулась?

— Никто, я тихо ее провела… мы же не хотели, чтобы раньше времени…

С каждым словом ее голос лишался красок, становился все безличнее и тише. Удалялся словно солнце над морем, которое так хотела увидеть перед смертью Ника.

Слова, которые она произносила, одно за другим теряли значение. Потому что была ледяная вода — повсюду, в горле, в груди и в мыслях, вода, через которую не услышать слов Мартина, который наверняка попытается его остановить.

Воздуха не хватало. Трупная вонь, благовония, Лерины духи — взвесь лимона и ветивера, — запах сигарет — все смешивалось в один приторно-железный акцент.

Был один выход, обещающий полные легкие воздуха и пустое, без марких чувств, сознание — все, чего ему сейчас хотелось. А еще маслянисто блестящую в воде кровь, смывающую уродство всего, на что ему приходилось смотреть в последние несколько часов. Не будет мертвых котят, Оксаны с изрезанным лицом — гротескного отражения самого прекрасного из немногих его творений, и матери, не сводящей с него глаз, белых, как мартовский снег.

И Виктор принял единственное верное решение.

Мартин успел понять, что сейчас произойдет за мгновение до того, как его выбросило в сознание. Он стоял посреди комнаты, мрак которой был таким естественным, что серый дневной свет, бивший ему в затылок, казался невыносимым.

Держал на ладони полумертвого котенка, чувствовал, как Лера сжимает его руку выше локтя.

Смотрел на злорадствующую Нику, замершую Оксану и безучастную Полину.

И не знал, что сказать.

…

Виктор стоял спиной к окну. Он давно избегал оборачиваться к стенам — что нового там можно увидеть? Грязь, плесень, сочащиеся темной гнилью плинтусы. Но сегодня был особенный день.

Полина явно была совершенно безумна, как и ее младшая дочь. Но она неожиданно открыла ему правду, ту, что Виктор так и не нашел в себе сил признать — семья была уродливой и больной, без шанса на исцеление. Как котенок, из последних сил царапавший его ладонь.

Нужно было сразу свернуть ему шею. Может, Мартин так и поступит. Мартин всегда был добрым. Он умел резать обреченных свиней, находить правильные слова и заканчивать то, что начал.

Виктор улыбнулся стене. Под шапкой черной плесени, густой и пушистой, как песцовый мех, таилось нечто давно потерянное, поросшее другими грехами.

Он несколькими шагами пересек комнату и провел ладонью по прохладным хрупким ворсинкам. Отвращение почему-то никак не приходило.

Плесень отходила от стены полосами, оставляя въевшийся темный след. Потер манжетой, испачкав еще и белоснежную ткань, и наконец увидел то, что искал — черно-бурый потек.

Виктор положил ладони на стену, чувствуя, как под штукатуркой что-то шевелится, словно стены тоже были полны трупных червей. Прижался лбом к стене и тихо заговорил, почти касаясь губами потека — не то в молитве, не то в поцелуе.

Однажды незнакомому мальчику, которого по совпадению тоже звали Виктором Редским, было шесть. Отец разбудил его стуком в дверь. Велел одеться в то, что не жалко будет выбросить.

Почему-то Виктор помнил, что чувствовал незнакомый ребенок — небо. Синяя, светящаяся и хрусткая пустота в душе.

По ночам приходили монстры, но они не оставляли следов.

Потом он часто думал, зачем отец тогда связал свинью. Почему не оглушил ее и что это вообще был за варварский ритуал жертвоприношения. Но так и не нашел ответа. Может, даже в примитивном, размытом алкоголем сознании Анатолия все же жило нечто по-настоящему темное, помнящее, как испачкать синюю пустоту и белые стены красным.