Мимолетные наброски

Необходимая оговорка. — Торжество в Александрийской школе и поэзия ее воспитанниц. — Будущий корреспондент моей газеты. — Г. Немирович-Данченко и румынские быки. — Современная басня

При первом знакомстве с тобой, читатель, я забыл сделать одну маленькую оговорку: мне следовало предупредить тебя, что твой покорный слуга отнюдь не намерен держаться рутинного приема своих многочисленных собратий по фельетону. Объяснимся. Дело в том, что обыденная жизнь рядом с крупными выдающимися фактами даст нам еще целую массу крайне мелких явлений, не заслуживающих, по-видимому, никакого внимания. Но так ли это, полно? Действительно ли эти мелкие явления не стоят нашего внимания, да и можно ли вообще какой бы то ни было жизненный факт окрестить названием «мелкого»? Я так не думаю. Мне, напротив, сдается, что именно в этих-то мелких фактах общественной жизни и заключается вся ее суть. Постараюсь уяснить тебе мою мысль примером. Когда я хвораю, положим, тифозной горячкой, — это факт для меня выдающийся; но когда, вспотевши, я выпил стакан холодной воды, вызвавший у меня развитие подобной болезни, — это явление мелкое, о котором, пожалуй, мне даже не придется и вспомнить. Если такое положение для тебя ясно, то ты без труда поймешь, что я хочу сказать. А я хочу сказать, что большинство фельетонистов набрасывается именно на крупные факты, оставляя без внимания мелкие. Нет ничего мудреного, что противоположный прием далеко не угодит тебе, но я все-таки намерен следовать ему неуклонно, как только представится к тому подходящий случай. Теперь такой случай как раз налицо, и нельзя им пе воспользоваться. Вот что сообщает, между прочим, «Петербургская Газета»:

«В воскресенье, 29 мая, в купеческой для девиц Александрийской школе, что при доме призрения престарелых и увечных граждан, в Ямской, близ Волковского кладбища, происходил выпуск воспитанниц, достигших 16-летнего возраста, в числе 28. После божественной литургии и напутственного молебствия в церкви дома призрения, в зале школы девиц был прочитан акт, в присутствии членов купеческой управы, Воденикова, Попова и Эзелева, после чего девицы пропели следующую «прощальную песнь»:

Покидая невозвратно Нашу пристань, наш покров, Где нас грела благодатно Солнца нашего любовь, Мы со страхом на волненье Смотрим вдаль, куда идти; О, прими нас, Провиденье, Будь вожатый нам в пути! Вознесемся ж мы с молитвой к Милосердному творцу, С благодарною хвалою воздадим Ему хвалу: Ты младенческому гласу, милосердный Бог внемли! Храни благодетелей ты наших, Сохрани для нас их дни.

Газета прибавляет: «В публике, присутствовавшей на этом акте, многие соболезновали, что достопочтенный председатель комитета г. Новинский не осчастливил своим присутствием такое знаменательное событие Александрийской школы».

Для большинства читающей публики подобное «событие» представляет, в сущности, очень маленький факт, даже явление чуть ли не домашнее — и только. Мы, однако ж, попробуем, читатель, отнестись к нему несколько серьезно. Прежде всего, сам собою рождается вопрос: кто сочинил для «шестнадцатилетних» девиц такую нескладную и бестолковую «прощальную песнь»? Сперва, признаюсь, я погрешил было на г. Новинского: должно быть, мол, потому-то он и «не осчастливил события», что вздумал подшутить над ним юмористическими виршами. Но, по зрелом размышлении, мне пришлось выкинуть из головы эту догадку. Тогда я ударился в другую крайность: я предположил, что «с благодарною хвалою воздали хвалу» сами «шестнадцатилетние» девицы или, по крайней мере, одна из них. В таком случае мне оставалось только «со страхом на волненье смотреть вдаль» и думать: чему же учили в школе этих девиц и следовало ли торжествовать их выход из-под «покрова» в жизнь, где, конечно, они уже не будут «согреты любовью ихнего солнца» за подобное младенческое упражнение в виршах? Но в силу того, что я всегда стою на стороне молодого поколения и все его вины возлагаю на старших, мне и эту догадку хотелось бы выбросить вон. Так назовите же нам, пожалуйста, гг. представители Александрийской школы, настоящего творца «прощальной песни», которого я считаю вполне достойным моим соперником… по юмористическому приему. Не отрицаю, что в детстве и мне случилось подносить поздравительные стишки… бабушке; но я помню также, что их тщательно, бывало, редактировали мои домашние, чтобы не сконфузить будущего веселого поэта; при том же я никогда не рискнул бы и сам читать их публично. Мы, писатели, часто удивляемся той огромной массе бездарных и нелепых стихов, какою постоянно бывает запружена любая из наших редакций; но что же в том мудреного, если иная школа, не сумев выучить своих питомцев даже толком владеть русским языком, торжественно поощряет в то же время их детское бумагомаранье. Без шуток, я нисколько не удивлюсь, когда одна из названных «шестнадцатилетних» девиц принесет к нам в редакцию свои стихи и «младенческим гласом» попросит напечатать их… О, гг. Водеников, Попов и Эзелев! не можете ли хоть вы удержать девиц от такого бесполезного моциона?

Но я постараюсь сейчас утешить вас, г-жи бывшие воспитанницы Александрийской школы: не одни вы способны являться перед публикой с чем попало, — есть у нас и такие писатели. Вы, наверно, расхохочетесь до слез, как и мой читатель, когда я познакомлю вас со следующей выдержкой из корреспонденции г. Немировича-Данченко:

«Часа через два мы были в Пьетро — новая беда, поезд только что ушел. В станционном доме помещений нет — оставайтесь под открытым небом.

— А это у вас что такое? — обращаемся мы к начальнику станции, указывая на длинный ряд товарных вагонов.

— Быков в Крайову посылаем.

— Пустых вагонов нет?

— Нет… В одном довольно свободно, два быка там — только.

— Чего же лучше… Позвольте нам поместиться с ними.

— Вы шутите… Помилуйте, какое же это общество для вас! — зарапортовался смущенный румын.

— Нет, серьезно… А общество — ничем не хуже всякого другого!..

— Да ведь вам будет неудобно.

— Это уже не ваше дело… Доедем кое-как.

— Я не знаю, как это сделать… Какую с вас плату взять… В товарные поезда мы с веса берем.

— Мы заплатим за третий класс.

Сказано, сделано. К общей потехе кондукторов, железнодорожной администрации и прислуги — маленькое общество корреспондентов русских газет поместилось в вагон с двумя быками и одним козлом, порывавшимся к нам. Мы солидно и серьезно смотрели в глаза быкам, столь же сосредоточенно и внимательно оглядывавшим нас. Взаимно представлены мы не были, и поэтому, вероятно, можно сказать, быки не решились сразу заговорить с нами. Неловкое молчание это продолжалось всю станцию. Один из нас преспокойно спал, другой, распластавшись на животе и не обращая внимания на тряску поезда, набрасывал что-то в записную книжку, третий завел с козлом род партизанской войны, к стыду человечества, окончившейся полною победою козла. Нам было очень весело. Особенно смешили нас глупо удивленные глаза быков и шовинизм козла, нет-нет да и пытавшегося боднуть четырех туристов из-за своей перекладины… Тем не менее сближения с быками не последовало…»

Не знаю, как ты, читатель, а меня просто восторг берет от этой пикантной сценки. Необходимо заметить, впрочем, что я несколько поскупился: она растянута в оригинале еще на половину столбца с лишком; но хорошенького, говорят, понемножку… Когда у меня будет своя газета, я первым долгом приглашу к себе г. Немировича-Данченко.

— Достопочтеннейший! — скажу я ему, — я только что начал издавать газету, и средства мои пока весьма ограничены. Мне нужен корреспондент… невзыскательный. Конечно, все дорожные издержки на мой счет, но… как бы это вам лучше сказать?.. но… в видах сохранения моих интересов… позвольте мне свесить вас и отправить… в одном вагоне с животными. Мне помнится, что вы нашли однажды, что подобное общество для вас «ничем не хуже всякого другого»…

И я вперед уверен, читатель, что г. Немирович-Данченко весьма охотно примет мое предложение. Но долго еще придется ждать, пока у меня будет собственная газета. Поэтому в данную минуту я хочу вознаградить моего будущего сотрудника, по крайней мере, стихами.

БЫКИ И ЛИТЕРАТОР

Современная басня

Посвящается г. Немировичу-Данченко

В вагоне как-то раз в Крайову Везли румынских двух быков — Конечно, без коров: Ведь всем известно, что корову Обидеть может бык, — Начнет еще бодаться! Но человек к всему привык, Так не быков ему бояться. Сказать наверно не могу, По этой иль другой причине — С быками ехал (я не лгу), Назло приличью и рутине Какой-то путник молодой С биноклем, с книжкой записной. Он был, как дома, в том вагоне И всю дорогу хохотал. «Кто может быть сей либерал?» — Мычали росшие в загоне Всю жизнь румынские быки Друг другу… на ухо, понятно: Ведь тоже, бестиям, приятно, Что и они не дураки… Когда же поезд прибыл к цели — Как ни стеснял их этикет, Быки спросить не утерпели: «Кто вы, таинственный сосед?» — Я литератор! — был ответ. Смысл этой басни очень ясен: Широк мир божий и прекрасен — И с легкой Данченко руки, При точке зрения известной, В нем могут ехать в дружбе тесной И литератор, и быки.

Теперь… Но нет! решительно, читатель, я не в состоянии сегодня беседовать с тобою дольше: уж очень меня смех разбирает…

6

Детский канкан в «Демидовке». — Соблазнительная поза мирового судьи. — Канканирующий г. Суворин. — Франт с Невского проспекта, бьющий на улице дом. — Набожность купца Егузинского. — Каприз И. С. Тургенева

«Век просвещения, не узнаю тебя!» Эта пресловутая карамзинская фраза неотвязно вертелась у меня в голове все время, когда на днях, в Демидовой саду, я смотрел на тамошнюю сцену, где подвизались в бесшабашном канкане две девочки и два мальчика, одетые в грубо карикатурный костюм. Кому принадлежит бесчестие этого нововведения и зачем публика поощряет его своим смехом и аплодисментами? Я понимаю, что нельзя запретить взрослым вести себя неприлично, — это дело их вкуса, их невежества. Но дети заслуживают большего внимания. Если от мастерового можно требовать, чтобы он не посылал своих учеников босыми в мелочную лавку, то развитая часть посетителей сада г. Егарева имеет тем большее право потребовать от него, чтобы он не оскорблял ее вкусов подобными сценками голого цинизма. Я не из пуристов, но смею думать, что публичные увеселительные сады не должны быть школами развития грязных представлений, в особенности для подрастающего поколения. Да, читатель, эти дети канканировали с совершенством, с видимой любовью. «Что же будет дальше, когда вы вырастете?» — невольно думалось мне весь вечер. Но не станем винить их, а лучше пожалеем: гнилое яблоко зависит от подточенного гнилью дерева, и да ляжет весь стыд виденного мною канкана на матерей этих бедных малюток, на публику, не умеющую отличать смешного от неблагопристойного.

А впрочем, отчего бы и не канканировать детям, когда ныне этим все занимаются? Ведь вот даже мировой судья 13 участка принимает иногда у себя в камере соблазнительные позы… конечно, в смысле его звания. По словам «Петербургской Газеты», 6 июня, при разбирательстве какого-то гражданского дела, он, заметив, что один из тяжущихся подперся руками и встал фертом, подбоченился сам и сказал тяжущемуся: «а вы этак не стойте на суде! Так стоять на суде нельзя, а в кабаке — можно». Совершенно верно, г. судья, но где же у вас логика? Почему же другому нельзя делать того, что позволяется вам? Разве вы не понимаете, что вами сделано такое же неприличие и выказан такой же недостаток уважения к тому же суду, представителем которого вы являетесь сами? Этот маленький факт прелестно иллюстрирует наши общественные нравы и привычки. Мы все хотим учить других хорошему поведению, не умея держать самих себя благопристойно и с достоинством. Если бы тяжущемуся вздумалось пуститься вприсядку, то, вероятно, и вы, г. судья, в видах вящего назидания, последовали бы его примеру. Так, по крайней мере, выходит по общепринятой логике.

У нас, в литературном мире, тоже водятся свои комики, свои канканеры. Но единственною, несравненною знаменитостью в этом роде, бесспорно, является г. Суворин: он ежедневно откалывает такого беззастенчивого публицистического трепака, что даже глазам не верится, как это человек не краснеет за себя. Возьмем самый свежий пример. Г. Нотович чем-то не угодил в своей газете г. издателю «Нового Времени», и вот он обращается к нему с целым синодиком топорных грубостей, точь-в-точь как пуасардка парижского рынка, уличенная в несвежести своей провизии. Г. Суворин заканчивает этот бранный синодик следующими словами: «Оказывается, что г. Нотович принадлежит к числу тех евреев, которых следует убеждать не словами, а другим более чувствительным способом, или в случае отвращения от такой расправы — судом». Позвольте вас спросить, г. издатель «Нового Времени», каким же это таким «чувствительным способом»? — уж не тем ли, каким грозили, однажды вам самим? И это вам не стыдно хвастаться, что вы лучше умеете владеть палкой или кулаками, чем пером? О, публицист, похваляющийся способностью тащить в суд другого публициста! — не есть ли это последнее слово бесстыдного литературного канкана? Так и хочется посоветовать: при, дескать, при его в участок, бунтарь! Я непременно наградил бы вас сегодня стихами, если б не боялся, что вы и меня притянете к суду. Стыдитесь!