Мирка

Согласные в его устах выстраивались в боевом порядке, «р» отбивало боевую тревогу, а над головой у них свистели шипящие звуки, как стремительно брошенные кинжалы; круглые, упругие гласные, податливые как вода, неслись по классу в виде нежных хрустальных шариков, которые кружатся и танцуют, а за ними свистят тысячи стальных кинжалов боевых шипящих и «р» выстукивает палочками атаку.

В этот четверг Мирку разбудила мама. Она улыбнулась ей, сегодня она приготовила любимый Миркин завтрак, и при этом обращалась с ней как старшая сестра, которой страшно надоело ходить в школу.

— Скоро холода начнутся, — вздохнула мама и остановилась у окна. — Утром река была в тумане.

Потом она села пить чай со своим любимым клубничным джемом и рассказывала Мирке, как трудно ей жилось на старой квартире. Сейчас за окном светило солнце и рассказ ее звучал как сказка, в которую никто не верит, но слушать приятно.

— Бывало, в комнате холодище, все лежат под перинами. — Мама взяла немного масла и начала в раздумье намазывать его на ярко-красное варенье. — До вещей противно дотронуться, такие они влажные и холодные. За окнами ночь, от звезд веет холодом, люди торопятся, свет в окнах загорается медленно, будто нехотя. В Панкрацком депо гудят голоса. Говорят-то о всякой ерунде, но из-за холода и темноты как-то бранчливо. Здесь вставать по утрам будет приятнее, тепло. — Мама налила себе второй стакан чая. — В старой квартире изо всех щелей тянуло холодом, гуляли сквозняки.

«О Господи, — пришло Мирке в голову, — почему холодом всегда тянет, самоубийства совершаются, проступки допускаются, чувства нас заставляют метаться и совесть грызет, почему никому не придет в голову заявить, что чувства его толкают, что рекорд он сломал или, или…» На этом ее фантазия иссякла. Она подчиняется голосу матери, слушает и смотрит, как мать ходит легкими шагами по комнате и мгновенно устраняет беспорядок, оставленный Миркой, играючи убирает разбросанные и забытые ею вещи.

В проходной стоял низенький старичок, ну, конечно же, это был он, Лойовачек! Это была хорошая примета.

В старой узкой улочке, где Мирка раньше жила, был мясной магазин пана Карела Дуды. Мама часто о нем рассказывала. На красном щите был изображен серебряный лев с топором, а на мраморе за витриной красовались два гипсовых поросенка, между ними были расставлены разные фигурки, сделанные из пожелтевшего сала. К восторгам прохожих пан Дуда относился безразлично, как будто такая мелочь не стоила и разговоров, но когда он чувствовал, что появилось подходящее общество, он втыкал огромный нож в колоду, клал подбородок на скрещенные руки, покоящиеся на длинном ноже, воткнутом в нее, и сообщал, что он принес свой талант в жертву ремеслу. Мама всегда над этим смеялась. Лица хозяек выражали сочувствие, а пан Дуда жалобно продолжал свой рассказ, отрезал куски мяса на жаркое, и сообщал, что должен был бы идти в академию художеств. «Посмотрите, какое великолепное мясо для антрекота, только это ведь ремесло… может быть, вы хотите сала?»

В доказательство того, что в нем умер художник, он лепил из сала комические фигурки водяных, чертей, дедов-морозов, рыцарей. Потом они красовались среди розовых гипсовых поросят, пока энергичная пани Дудова не растапливала их.

Пан Дуда от этих занятий и сам стал походить на рыцаря, вылепленного из сала.

И сторож выглядел точно так же, как блаженной памяти пан Дуда. Это был самый настоящий Лойовачек. Правда, об этом знала только одна Мирка, остальные же думали, что это настоящий сторож.

Возле сторожа стояла Дана и рукой махала Мирке. Когда они переоделись, пришел мастер Пивонька. Как всегда, он строго смотрел поверх очков в стальной оправе и объявил, что настало время познакомиться с глубокой печатью и наконец приступить к фотографии.

Он не повел их в подвал, хотя, казалось бы, «глубокой печати» положено обретаться именно там. В помещении, куда он привел Мирку, вообще ничего не печаталось, уже это само по себе заслуживало внимания. Он подвел Мирку к широкоплечему толстому мужчине в белом халате и сказал, что привел эту девушку к нему на обучение, из нее должен выйти фотограф.

Широкоплечий мужчина в белом халате молниеносно произнес, что у него нет времени возиться с какой-то трясогузкой, что у него горит план и полно всякой писанины, которая ровным счетом никому не нужна.

Мастер Пивонька даже рта не открыл, он посмотрел через очки на Мирку и на мужчину в белом халате, пожал плечами и ушел.

«Это удивительно, что на таком предприятии, где с утра до ночи все шумит, грохочет, стучит, свистит, где работает столько машин, где появляется чувство, что часовые стрелки здесь должны вращаться быстрее, это удивительно, что в таком безумном круговороте можно заниматься делом, от которого человека одолевает скука. К примеру ретушеры. Святая Мария, я бы на такой работе сбесилась. С шести до двух сидеть перед стеклом, на котором лежит негатив, и час за часом наносить маленькой кисточкой микроскопические точки тюп, тюп, одну рядом с другой, тысячи, миллионы точек нанести, чтобы из одной плохой фотографии вышла хорошая репродукция. От этого с ума сойти можно. Одну пленку отложила, а другая уже ждет. И снова кисточку в руки, тюп, тюп. О Господи, лучше уж готовить кнедлики.

Или корректоры. Читать, читать и читать. Искать ошибки, пропущенные запятые. Возможно, они и внимания не обращают на то, что читают, когда вылавливают ошибки. Все равно в газетах потом читаешь: «Просим читателей исправить» — и так далее. Как бы выглядели газеты, если бы эти достойные сожаления корректоры читали, как я, — с удовольствием и страшно много. Но только то, что меня интересует, остальное я пропускаю. Корректор не имеет права ничего пропускать, ни строчки, бедняга!

Та работа, которую мне поручил пан Вацек, тоже невесть что. Но такая работа будет только сначала, пан Вацек меня об этом предупредил. Он пощипывал подбородок, смотрел на меня и бормотал: «Чем бы тебя занять, голубчик? Знаешь что, для начала сделай-ка вот это. А как тебя зовут? Мирка? Ага. Так, хорошо, голубчик, возьмешь вон те пластинки, сядешь вот сюда и хорошенько проверишь все фотографии. Смотри, вот так, голубчик: посмотришь, на каждой ли фотографии проставлен размер, на сколько ее нужно уменьшать или увеличивать, тебе понятно, голубчик? Тебя зовут Мирка, да? Ну, а потом, душенька, посмотришь, такой ли размер проставлен вот здесь на картинках, чтобы все совпадало, понимаешь, голубчик? А я пока загляну в темную комнату. А когда вернусь, ты будешь ставить эти фотографии вон на ту подставку. И скажешь мне, какой предписан размер, а я их буду брать, то есть фотографировать. Тебе понятно, голубчик?»

…Я все поняла. Факт. Теперь проверяю фотографии, чтобы все совпадало, как говорит пан Вацек, а пан Вацек где-то в темной комнате. Он уже там довольно долго, но мне все равно. Просматривая фотографии, я могу думать о чем угодно, а я люблю размышлять. Только я не умею долго и сосредоточенно думать о чем-то одном. У меня мысли сразу разбегаются как цыплята. Мне об этом говорила еще учительница Петеркова: «Мирка, учись думать последовательно. Не допускай, чтобы у тебя мысли блуждали». А я не умею их удерживать, и мысли блуждают, даже страшно становится.

Я себе, к примеру, говорю: сейчас буду думать, как сделали этот календарь, который лежит передо мной, как им удалось получить такой красивый фиолетовый цвет на орхидеях. Я себе скажу, что изучу технологию, и тотчас мысль перескакивает на это слово: «технология» имеет вкус железа и нефти и вся словно дрожит. Потом я посмотрю на орхидею и скажу себе, что они должны были добавить немного черной, и в этот момент вспомню о маленькой словачке Илоне, потому что у нее были красивые черные волосы. Как только мне это придет в голову, я вспомню про Ирку и Кая, лагерных близнецов. Они восхищались тем, что Илона умеет говорить по-словацки, а ведь совсем еще маленькая… Как только я вспомню об этих двух глупых мальчишках, сразу начинаю думать о Маке, потому что Мак несколько лет назад выглядел как этот Кай.

Мак, Мак, а какое мне, собственно, дело до Мака — и я забыла измерить фотографию. На какой же, собственно, я остановилась? Я просматривала одну за другой, но измерять их забыла.

А что же с паном Вацеком? Где он так долго задерживается? Оставил тут своего голубчика в одиночестве. Ну и ладно!»

Мирка осмотрелась кругом. Она разглядывала большие аппараты, занимавшие всю середину помещения.

«Аппараты для фотографирования, а выглядят как слоны! И как только на них работают, и для чего проложены рельсы между вертикальной доской и аппаратом? Хорошо, что я здесь одна. Если бы рядом со мной сидела Дана или другая девчонка, мы уже наверняка болтали бы.