Мистагогия

Долго и пространно Максим Исповедник разбирает, почему в Библии рядом говорится о величайшем ничтожестве и величайшем достоинстве человека, о поражении и победе, о благом бытии в Боге и постоянной нужде человека в Боге. Преподобный Максим настаивает на том, что это не разнесенные во времени эпизоды жизни, но часть единого события человеческой проницательности: заглянув внутрь себя, нельзя не увидеть и своего ничтожества, и своего величия. В наши дни что образованные, что простые люди часто считают все эти представления внушенными культурой, – но для Максима Исповедника и его читателей рассмотрение себя в глубине души в глубинных зеркалах Библии – необходимая часть становления человека вообще: да и сегодня кто не соотносит себя с героями прошлого, кто не переживает острейшие кризисы самопонимания, тот не может повзрослеть. Максим Исповедник и говорит, как можно соотнести себя с Адамом и Давидом, Иудой и Петром и пережить эти истории не как психологические эпизоды внутренней жизни, но как историю стремлений каждого человека и победы духа над этими стремлениями.

Главное понятие в системе богословия Максима Исповедника – «обожение», по-гречески «теозис». Обожение – не только уподобление Богу, но переживание своих мук как части божественных мук, своих мыслей как продолжения или искажения божественных мыслей, своих чувств как поиска божественных чувств. Максим Исповедник мыслит наперекор всем языческим или обыденным представлениям об обоже-нии как слиянии с природой, экзальтации или всемогуществе и настаивает на том, что обожение – очень острое отличение инертного от подлинного, искаженного от независимого, страдальческого от страдающего. Это очищение зеркал духа.

Из богословия различения проистекает богословие любви Максима Исповедника. Любовь для него не чувство, не влечение и даже не форма бытия. Любовь – это подлинность, любовь человека – само бытие его таким, каким он должен быть. Такое учение о любви как о преображающей силе, как о справедливом совместном бытии всех людей и как об образе жизни, становящемся самим бытием, стало важно для иконопочитания: икона как образ не тождественна изображаемому, но она преображается как предмет и посредник любви, уча любить образ Божий в любом человеке.

Слово «мистагогия», буквально «вождение по тайнам», возникло еще в Древней Греции и означало знакомство с какой-либо святыней, рассказ о ней. В этом слове тот же корень, что в словах «демагогия» (предводительство народом) и уже упомянутая «ана-гогия» – техника понимания Библии, «возводящая» ум от упомянутых в ней материальных предметов к духовным реальностям. Роль «мистагога» была близка роли античного «экзегета», толкователя загадочных священных предметов, ритуалов и изображений. Сложность вопросов, стоящих перед мистагогом, заставляет иногда воспринимать слово «мистагог» с улыбкой, просто в значении «тот, кто говорит сложно и многозначительно». Так, в стихотворении Вячеслава Иванова из его «Римского дневника»

К неофитам у порогаЯ вещал за мистагога.Покаянья плод творю:Просторечьем говорю.Да и что сказать-то? Много ль?Перестал гуторить Гоголь,Покаянья плод творя.Я же каюсь, гуторя, —Из Гомерова ли садаВзять сравненье? – как цикада.Он цикадам (сам таков!)Уподобил стариков.Чтоб на ветках все сидели,На зеленых в лад скрипели,Гуторком других учу:Не вещаю, – не молчу.

В этой шуточной зарисовке есть правда: мистаго-гии противопоставлена не простая речь, но совещание стариков, иначе говоря, быстрое и спонтанное толкование устами тех, кто привык думать о возвышенном. Максим Исповедник, собеседник самых опытных людей, был мастером такой скорости понимания.

Если слово «экзегет» в христианстве стало обозначать толкователя Библии, то единого понимания слова «мистагог» не сложилось. Таким словом могли называть священника, приобщающего человека к разным церковным таинствам: например, сейчас мистагогией именуют внесение новокрещенного младенца в алтарь. Св. Кирилл Иерусалимский в «Мистагогических поучениях» (в русском переводе калька – «тайно-водственных») объясняет мистагогию как систематическое участие принявших крещение в таинствах Церкви, регулярное причащение прежде всего – сегодня этому более всего отвечает понятие «воцерков-ленность». Наконец, «мистагогией» можно было определять само совершение таинств как таковое, которое и поясняет их смысл в самом их исполнении.

Мистагогия Максима Исповедника – истолкование учения Дионисия Ареопагита о церковных таинствах. Мы воспринимаем сочинения, написанные от лица ученика апостола Павла, скорее как философское осмысление сложного устройства мира: чтобы систематизировать сложность, нужно поделить ее на уровни, – созерцание небесной и церковной иерархий позволяет понять, как действует благодать в мире. Благодать, как блеск, изливающаяся через край щедрость высшей красоты, должна как будто распространяться по слоям мироздания сверху вниз. Но для Максима Исповедника в трактатах Дионисия Ареопагита важнее другое: история может быть представлена как последовательность откровений, последовательность открытий Моисея и Давида, апостолов и святых аскетов, – и чтобы разобраться со всеми этими откровениями, лучше их расставить по порядку. Церковные таинства тогда – откровения личного спасения, которые благодаря поэтичному богословию Дионисия Ареопагита становятся частью общецерковного и общественного опыта. Преподобный Максим и ввел труды Дионисия Ареопагита в канон обязательного чтения для образованных людей, и добрая половина средневековой символики обязана этому решению одного богослова. Золото как символ света, драгоценные камни как знаки передаваемой благодати, одежды и утварь как указания на скрытый смысл таинств, на постепенно открываемую многозначность, сближение ответственности властей и мученического исповедничества, отождествление красоты с указанием на действенность благодати – все эти символические принципы средневекового общественного сознания всей Европы, от Византии до Ирландии, созданы одним человеком.

Писал Максим Исповедник в особом стиле и жанре «схолиев», ученых заметок, что позволяло ему заниматься наукой в самых сложных обстоятельствах, делая далекие выводы из привычных библейских цитат и эпизодов: можно лишить человека библиотеки, покоя, даже времени, но нельзя лишить мучительных размышлений, невероятных догадок и необходимых научных выводов. Но писал он и сочинения другого рода, «главы», сжатые рассуждения о множестве важных вопросов. Для нас этот жанр непривычен: мы всегда различаем конспект как черновик, не предназначенный для публикации, и развернутое рассуждение, доходчивое, в котором лучше повторить мысль, чем недоговорить ее. Но «главы» и «сотницы» преподобного Максима – это скорее завещания, которые он писал всю жизнь; только перечисляет он не материальные, но священные предметы и прозрения. Как любовь бывает не только между любящими, но и внутри нашего знания о любви, как любовь не только защищает себя, но и созидает себя, как любовь трудится над собой, обретая счастье в пройденном опыте и еще не обретенном опыте, как любовь и есть Откровение, отличающее настоящую любовь от ее ошибок, как любовь оказывается радикальнее всех привычек любви, по велению Духа и ради смысла, – лишь некоторые темы «Сотниц о любви».

Отдельно в наследии мыслителя стоит сочинение Максима Исповедника «Общие места»: выписки из книг Отцов Церкви и разных авторов. Возможно, это сочинение не предназначалось для собеседников и публики, – но оно предвосхитило жанр согласований, конкордансов, восходящих еще к раннехристианским сопоставлениям Ветхого и Нового Заветов, Ветхого бытия и Нового события, всебытия и будущего бытия, начиная с Евангелиста Матфея, а без этого жанра не было бы привычных нам интертекстов в Сети, нашего поиска по гиперссылкам всебытия современных знаний.

Преподобный Максим Исповедник научил богословов очень многому. Прежде всего, он первым соединил анализ понятий и проповедь: обычно проповедники располагают готовыми примерами из Библии, а вдумчивые богословы обращают внимание на то, что не попадает в проповеди, на редкие цитаты и неочевидные смыслы. Максим Исповедник показал, что любое слово Библии может быть пережито как начало множества проповедей, а проповедь может быть посвящена самым таинственным предметам. Затем, Максим Исповедник доказал, что мистический опыт – это не личное восхождение к духовному смыслу, а часть истории, более важная, чем военная и гражданская история: если новая военная техника или новые законы меняют ход истории, тем более возможность вместе полюбить Бога, вместе сделать из таинств социальные выводы, возможность найти ложь не только в речи, но и в образе жизни – начало новых эпох в истории. Старое солнце уже не светит, заметил как-то Данте Алигьери, а новое солнце Максима Исповедника не менее ярко, чем новое солнце Франциска Ассизского. Все время думаешь, как два величайших христианских аристократа, Максим Исповедник и Франциск Ассизский, дополняют друг друга: законодательная власть Максима и импровизации Франциска равно проистекают из переживания любви как таинства, как необходимой драмы спасения. Наконец, Максим Исповедник научил богословов не пренебрегать сомнениями, терзаниями, недоумениями, а видеть в них повод еще раз продумать все свои знания, весь свой опыт и все свои чаяния, сдавшись перед разумностью божественной любви.

Максим Исповедник умер 13 августа 662 г. в Колхиде, в далекой северной ссылке. Но его богословие продолжало греметь в столицах и вдохновлять мысль в самых отдаленных краях, создавая общую норму богословской работы, доступную любому ищущему уму. Шестой Вселенский собор признал все богословие преподобного Максима истинным. Иоанн Дамаскин, систематизируя богословие, собирал его из интуиций и прозрений Максима Исповедника. В Византии императоры и сенаторы, епископы и игумены – все, кто хотели разумно управлять, внимательно и долго изучали труды преподобного Максима. Крупнейшие византийские мистики, Симеон Новый Богослов и Григорий Палама, вдохновлялись мыслями неправедно осужденного богослова. Переживание созерцания света как обоживающего действия, учение об обоже-нии всего тела как органическом принятии Откровения, учение о постоянном действии Бога в мире, на разных уровнях его бытия, – все это наследие Максима Исповедника, триумфально возрожденное двумя вышеназванными великими мудрецами-мистиками. На Западе мистика Максима Исповедника была принята скорее опосредованно, так как на Западе не нашлось систематизатора его учения, – но влияние его богословия не менее сильно, чем на Востоке: понимание любви как неустанной работы, ответственного принятия другого человека как источника и оправдания твоей собственной жизни, понимание мистического света как растроганности, призыв к безмолвию как переживанию созидательной силы слов Библии, призыв к милосердию как не просто доброму отношению, но к переживанию Церкви как большого сердца – все это наследие Максима Исповедника мы находим у францисканцев и рейнских мистиков, пиетистов и квиетистов, множества западных мистиков, не читавших по-гречески, но любивших быть милостивыми. Сейчас, читая Максима Исповедника по-русски, мы учимся переживать и мыслить то, что прежде не переживали и не мыслили, но о чем догадывались всякий раз, когда жалели или проявляли щедрость.