Младший брат

– Тише, Рыжик, – сказала одна из близняшек. – Мы берем эту сладкую парочку к себе в Город.

– Зачем?! – закричал я. – Им здесь было так хорошо!

– Ну что ты мяучишь? – Она погладила меня по спине. – Я не взяла для тебя колбаски. Извини, приятель.

– Катя, оставь Рыжика! – крикнула ей со смехом сестра. – Его мы точно с собой не берем. Он же Бандит!

Они уехали. А через год весной, когда на березах уже распускались почки, и все вокруг было подернуто зеленой дымкой, на клумбах зацвели крокусы, а в садах жгли палую листву, Катя вернулась, привезла картонную коробку. Вынесла из сарая лопату, вырыла под кустом сирени яму и положила туда коробку. Стала закапывать и вдруг остановилась, замерла, опираясь на черенок. Слезы побежали из ее глаз ручьем, часто-часто капая в пахнущую сырой землей яму. Я никогда не видел, чтобы кто-то так плакал. Она насыпала холмик, положила поверх кусочек рыбы.

– Спи, Крысолов, – сказала Катя, – ты вернулся домой. Тебе было здесь так хорошо! Теперь ты можешь гулять по своему любимому саду, сколько душе влезет, ловить мышей и играть с Бандитом.

Потом она унесла лопату в дом и уехала.

Тогда я подошел к холмику, понюхал рыбу, но есть не стал – это подношение было для Небесного кота. Хотя, полагаю, досталась рыба наглой вороне, что проживала на высоченной березе, – эту подлую птицу ни я, ни Крысолов никак не могли поймать, как ни старались.

– Он умер от старости, – сказал мне пугливый Савелий при встрече.

– Но он был еще совсем не стар, – заметил я. – Тринадцать лет – разве это возраст? Вон, Антону уже четырнадцать, а он совсем ребенок.

– Коты живут куда меньше людей, Рыжик! – ответил Савелий. – Кажется, ты не представляешь, как коротка кошачья жизнь! А я знаю это с самого детства, потому что всех моих братьев и сестер утопили. Сколько тебе лет?

– Не знаю, – буркнул я в ответ. – Но я еще молод. Очень молод.

– Разве? – спросил недоверчиво Савелий.

Я залез в корзину с грязным бельем и попытался сосчитать, сколько же мне лет. Если Антону уже четырнадцать, то мне… я ужаснулся. Я прожил половину своей жизни. Молодость кончилась. Начиналась зрелость.

22

Они появились однажды в вечерних сумерках, просто толкнули калитку и вошли в сад. Галя с Антоном собирали яблоки. Корзины и ящики с яблоками стояли на земле, и Галя перекладывала ряды яблок заманчиво шуршащей бумагой.

– Эй, алле… Где хозяин? – спросил один из вошедших – среднего роста начинающий жиреть господин. Желтоглазостью и оскалом он напоминал ротвейлера. И черная кожаная куртка у него была как собачья шкура. Двое других были тоже крупными псами: один вполне мог сойти за овчарку, другой – холодностью, разрезом глаз, оскалом и повадками тянул на бультерьера.

– Мужа сейчас нет. – Галя выпрямилась, огладила руками шерстяную кофту, и я даже на расстоянии почувствовал ее тревогу.

– А дом чей? – спросил Ротвейлер, окидывая взглядом мой дом с мезонином и презрительно кривя губы. – Типа, на кого бумаги?

– Дом мой. – Хозяйка на всякий случай отодвинула Антошку за спину.

Тот смотрел на Ротвейлера, обмирая и чуя беду. Ротвейлер тем временем схватил из корзины яблоко покрупнее, потер о рукав и с хрустом надкусил. Скривился.

– Кислятина! – и зашвырнул в кусты.

Я прятался в малиннике и не показывался. В отличие от настоящих собак они мой запах учуять не могли.

– В общем, тетка, слушай сюда. В четверг будет здесь наш человек, бумаги привезет. Подпишешь все. Десять косых – за эту развалюху за глаза и по уши.

– О чем… вы… – дрожащим голосом спросила Галя.

– Некогда перетирать. Новую хату мы тебе присмотрели. Барахло свое сама перетащишь. Хата большая, станция рядом… Еще спасибо скажешь.

– Что… десять тысяч? Да как же! Этот дом еще мой отец строил! – возмутилась Галя. – Да я…

– Молчать, дурр-ра! – перебил ее Ротвейлер. – Че, оглохла? Грю: жилье будет. Не на панель, чай, идешь! – Ротвейлер заржал. – Все путем. Хату и бабки получишь. А будешь возникать – дом сгорит. – Ротвейлер скосил желтые глаза на Антона. – Вместе со щенком.

«Я не щенок, а котик…» – я ожидал, что он скажет что-то в таком духе. А он выкрикнул срывающимся голосом:

– Это наш дом, мы его не продаем.

– Щенок что-то гавкнул? – спросил Ротвейлер, и Бультерьер тут же шагнул вперед.

Я не понял, что сделал этот пес, но только и Галя, и Антон оказались на земле, на рыхлой, только что перекопанной грядке.

– Не трогайте его! – испуганно ахнула хозяйка. – Я подпишу…

– Вот так-то. Я ж грил, согласится, – хохотнул человек-овчарка. – Ладно, пусть живет… Не ссы!

Они развернулись и вышли, оставив калитку нараспашку.

– Мама, зачем ты так… А как же наш дом… – В голосе Антона звенели слезы.

– Тошка, они бы тебя убили, просто убили и все.

Хозяйка обняла сына и прижала к себе. Я услышал, как Антон всхлипывает.

– А как же наш родник? И пруд? И елки? Они спилят наши елки на Новый год! А Рыжик? Где он будет гулять?!

23

Что они говорили дальше, я не слышал – пробирался малинником вслед за гостями. Они – с одной стороны забора, по дороге, я – по участку вдоль.

– Дом-то старый, – заметил человек-овчарка. – Лет пятьдесят уже стоит. Венцы небось все погнили.

– Дом – дерьмо, – подтвердил Ротвейлер. – Но участок клевый. Дом снесем, новый поставим на горке, устроим бассейн и фонтан. Плохо, деревьев много, повсюду тень. Ладно, спилить – не проблема. Таджиков наймем пни корчевать. А для этих лохов вполне сойдет та развалюха у станции.

– Под грохот поездов сладко спится, – заржал Бультерьер.

Дальше я слушать не стал, времени не было, и так все с ними было ясно. Я вскочил на забор и оттуда – в траву, вдоль канав вперед и вперед. Наша улица с одной стороны выходит на железную дорогу – но переезда там нет, тупик, так что выезд на шоссе в город лишь с одной стороны. Я бежал, как не бегал никогда еще в жизни. Коты, они ведь не бегуны. Но в тот день я наверняка обогнал бы любую псину. Так, перекресток… поворот… Я пробежал еще метров пятьдесят и остановился. Здесь самое лучшее место: я вижу, какая машина появляется из-за поворота. А водитель на встречной полосе – еще нет…

Я теперь уверен, что тот встречный «КамАЗ» с песком послал мне старый полосатый кот, успевший переселиться на кошачьи небеса. Черная блестящая машина Ротвейлера мчалась в город, а «КамАЗ» шел встречным курсом. И в кабине водителя раскачивался на пружинке потешный полосатый котенок.

Я прикинул расстояние и прыгнул. Разумеется, человек-овчарка, сидевший за рулем, не стал бы выворачивать руль и спасать какого-то безумного кота, решившего перебежать дорогу. Но я прыгнул не под колеса, а на капот – и низкое западное солнце, бьющее водителю в глаза, вдруг исказило масштаб, и просто большой кот показался водиле нереально большим – настоящим полосатым тигром, взявшимся неведомо откуда, может быть, прямиком из индийских джунглей. А может быть, я в самом деле разросся до размеров тигра? Не знаю. Силу в себе я ощущал непомерную. И человек-овчарка вывернул руль, устремляясь на встречную полосу, будто я тащил его за собой весом огромного тела. Я уже спрыгнул на асфальт и мчался в спасительные кусты, и слышал одновременно, как надрываются тормоза «КамАЗа», как грохочет и скрежещет железо. А когда взлетел на ближайшее дерево и обернулся, то увидел, что черная машина впечаталась в нос самосвала и смялась в лепешку со всем своим собачьим наполнением.