Мое второе Я

Денис не ответил.

– Молчишь? Ну как хочешь, можешь не говорить. – Он самодовольно улыбнулся. – А я буду откровенен с тобой… Эта женщина меня влекла безумно, я отрывался от земли, меня уносило, я все забывал. Все вокруг казалось никчемным, ничтожным. Вместе с тем я подспудно чувствовал себя в опасности, и это меня возбуждало. Это как прикоснуться к чему-то запретному. – Он снова откинулся на спинку стула. – Скажи, только честно, у тебя никогда не возникало такого чувства?

– Мне на работе хватает прикосновений к запретному, – холодно ответил Денис, не удивленный неожиданной откровенностью Саши, с которым за десять лет приятельских отношений никогда не касался в разговорах ничего личного.

Это обычное явление – раскрытие сокровенной тайны человека толкает его на вселенские откровения. Убийца, кроме одного убийства, сознается еще в трех. Вор вместо двух краж берет на себя еще одну, и только мошенники не открывают свои души. Что это? Бахвальство? Душевный эксгибиционизм, за которым кроется крик души, жаждущей еще более глубокого, более интимного разговора? И сколько раз, продолжая с пойманным преступником разговор уже в доверительном тоне, Денис Ильич наталкивался на что-то такое в его судьбе, что временами несчастного просто хотелось погладить по голове.

– Скажу тебе, это интересно. Это пробирает до мозга костей, спасает от ненужных мыслей. Это острее, чем самая увлекательная компьютерная игра.

– Но это не игра, это жизнь, – возражает Денис.

– А что наша жизнь? – Саша грустно усмехается. – Игра. А по-крупному мы играем, когда реальность становится костью в горле. – Его глаза загораются, и он смотрит на майора с превосходством человека, переступившего грань, к которой многие даже подойти боятся.

* * *

– Зоя, может, тебе чаю, кофе? – спрашивает Денис.

– Нет, спасибо.

Она читает протокол допроса Марины Дудиной и медленно опускает руку на подлокотник – рука внезапно становится тяжелой, и усталость снова наваливается на плечи. Не та, за полтора месяца ставшая привычной, вязкая и мутная, как трясина, вселяющая ужас от незащищенности и непонимания происходящего, а вполне очевидная, с четкими формами, цветами, звуками, текстовыми сообщениями, фотографиями и именами. Ох!.. Как же тяжко знать правду, да еще такую, но это лучше, чем вообще ничего не знать.

– …Как вы познакомились с Александром Гняздо?

– Нас познакомил Владимир Кучер, он работает с Гняздо в одной фирме.

– Где состоялось знакомство?

– В караоке-баре. Гняздо хорошо поет, у него приятный баритон. У меня тоже хороший голос.

– Вы сразу назвали стоимость ваших услуг?

– Да, сразу. Гняздо нравилось платить и требовать: сделай то, сделай это. Ему нравился грубый секс, нравилось приказывать.

– Вы знакомили Гняздо с вашим братом?

– Нет.

– Почему?

– Потому что Леониду во всей этой истории отводилась определенная роль.

– Вы с самого начала знали о его роли?

– Да.

– …В соответствии с задокументированными показаниями потерпевших ваша преступная группа требовала от потерпевших сто тысяч долларов. Откуда вы получили информацию об их материальном положении?

– А что, это не было видно? Бедные не строят дома с бассейном.

– Отвечайте на вопрос.

– От Владимира Кучера.

– …В соответствии с показаниями вашего брата вы спланировали преступление после ссоры с Александром Гняздо. В чем заключалась ваша ссора?

– Он оскорбил меня.

– Отвечайте конкретно.

– Он сказал, что я проститутка.

– Вы с этим не согласны?

– Этот вопрос к делу не относится.

– …Кто планировал преступление?

– Владимир Кучер…

Тишину нарушает голос Дениса:

– Ты прочла?

– Да. Скажу тебе, Марина уж слишком откровенна.

– Мои тертые ребята на допросе краснели. Идем дальше или хватит?

– Идем дальше. – Зойка решительно кивает.

– Хорошо. – Его пальцы бегают по клавиатуре. – Это переписка по «Вайберу».

Вот и шестнадцатое января. В этот день Саша позвонил с работы, мол, сегодня у него важная встреча с заказчиками, вернется поздно, ждать не стоит. На тот момент Зоя уже не верила мужу и себе тоже не доверяла: что-то произошло с ней, с ее ушами, глазами, чувствами, сердцем – это было проклятое время полного неверия. Она будто болталась между небом и землей, болталась, как марионетка, а кто-то неизвестный дергал за веревочки, привязанные не только к ее мыслям и сердцу, а и к ногам и рукам. Висишь и понимаешь: происходит что-то нехорошее, но ты этого не видишь, а только чувствуешь. Ты обескуражена, пытаешься разобраться, но в чем? И что остается? Ждать, когда же шлепнешься с небес на землю и расшибешься. Возможно, в лепешку. А как может быть иначе после стольких лет, казалось бы, вполне счастливого брака? В этом состоянии она не верила ни во что, сомневаясь даже в том, что утром взойдет солнце, а ведь она считала себя сильной женщиной. Она успешно боролась с любыми проблемами, будь то болезни родных, протекания водопроводных труб или неполадки машины. Но те проблемы были как бы осязаемы, предметны – измерить папе давление, заглянуть Тане в рот, сделать Саше массаж, вызвать сантехника, поехать на СТО, а тут… При всей ее интуиции и подозрениях, основанных не только на собственных умозаключениях, но и вызванных поведением мужа, его интонациями, взглядами, жестами (измена была ей видна во всем, даже в том, черт возьми, как он вилку держит!), она тем не менее отрицала бросающийся в глаза факт, что у Саши кто-то появился. Почему? Потому что признать это ей было тяжело. Она любила его. Пусть не так страстно, как в первые годы, но любила – он ее муж, друг, отец ее ребенка… И он ее любил – из-за нее пошел на развод! Хм… Чушь какая-то…

Шестнадцатого января она поработала в студии и легла спать. Около семи утра проснулась, но мужа все еще не было. Нигде. Позвонила и услышала в ответ: «Зараз немає зв’язку…» Спустившись в гараж и не увидев там его машины, она сильно испугалась и набрала Вову. Правда, в отличие от мужа, она не считала Вову другом. Да, они работают в одной фирме, но это нельзя было назвать дружбой, это с первого дня было соперничеством. Раньше оно было вполне безобидное – кто быстрее съест пиццу или переплывет речку. Но чем дальше, тем все более неприятным душком несло от их взаимоотношений – у Вовы хороший костюм, а я куплю лучше; у Саши дорогие часы, значит, очень скоро у Вовы появятся еще дороже. Саша злился, если не мог достойно противостоять, и Зойка успокаивала его, уговаривала не обращать внимания на все это, мол, Вова тебя дразнит, и это доставляет ему удовольствие. Но Саша супругу не слушал, и все продолжалось.

В какой-то момент Зоя махнула рукой: мужчины – те же дети, беспечные, глупые и хвастливые, пусть себе резвятся. Разница лишь в том, что в детстве они хвастают папами-мамами и машинками, а позже – часами, костюмами и машинами. И еще ей было жалко Сашку – его родители благоговейно вытирали пыль с бронзовых скульптур, с придыханием взирали на дубовый резной буфет середины восемнадцатого столетия, с умилением касались пылевым веничком миниатюрной чашечки, из которой, по семейной легенде, пил кофий сам кайзер Вильгельм, с многозначительным видом потягивали кофе из треснувших чашек и ели из тарелок, отмеченных по краям словом «Общепит» и клеймом «Сорт 3», а разговоры о деньгах и одежде считали неприличными и даже оскорбительными, потому ни особых денег, ни приличной одежды в доме не водилось.