Молчание

— Когда мы с женой приходили к вам в первый раз, — повторил Том, — до того, как она начала здесь лечиться…

— Имя я, разумеется, знаю, но у меня дырявая память на даты. Когда примерно это было?

— Пять лет назад.

— Пять? Так, хорошо.

— Вы заверили нас, что все, что произойдет в этом кабинете, будет содержаться в строжайшей тайне.

— Ваша жена забеременела в результате лечения?

Том не спешил с ответом.

— У нас сын. Его зовут Нед. — Он сел, потом резко встал и, опираясь на руки, навис над столом доктора. — Вы никогда не отступаете от своих слов?

— Одной из наград в работе по моей специальности является то, что никогда не бывает поздно для поздравлений. — Лицо Голдстона осветилось лучезарной улыбкой. — Я правда очень рад, я как нельзя более счастлив за вас, мистер Уэлфорд. — Его глаза мерцали, как звезды. — Беременность наступила после донорского оплодотворения или от вас?

— Вы не ответите на мой вопрос?

— Охотно, только сядьте. — Он подождал, когда Том вернется на свое место. — Все, чем мы здесь занимаемся, подчинено принципу анонимности. Главное положение нашего устава гласит, что донор не должен знать о своих детях, а дети — о доноре. Без этого залога секретности, как я всегда говорю, наша работа в «Репрогене» никогда бы не…

— Однако утечка все-таки произошла.

Голдстон нахмурился.

— Вы хотите сказать, что кто-то кроме вас и вашей жены знает, каким образом она забеременела?

— Меня это всегда беспокоило. А теперь… — Том повел плечами.

— Можете быть абсолютно уверены, что никакая информация о наших клиентах никогда не выносится из этих стен.

— Знаете, мне трудно было свыкнуться с мыслью о том, чтобы назвать чужого ребенка своим сыном. Это потребовало немалых усилий, но я себя преодолел — совершил тот самый «эмоциональный скачок», который вы советовали мне совершить, чтобы полностью с этим примириться.

— Если говорить начистоту, мистер Уэлфорд, я даже не помню вашего дела. Более того — забывать я считаю своей святой обязанностью.

— В таком случае предлагаю вам обратиться к записям.

— Ха! — Голдстон оторвал ладони от стола и поочередно соединил кончики пальцев. — Вот оно — доказательство и гарантия нашей щепетильности, если угодно. Мы не храним записей.

— Это правда?

— Экономим на канцелярских расходах. — Доктор с хохотком откинулся на спинку стула. — Нет, если серьезно, большинство считает искусственное оплодотворение этаким новым славным рубежом в развитии современной медицины. Чушь! Оно существует с незапамятных времен. Вторая древнейшая профессия, как я всегда говорю. Еще древние шумеры пользовались услугами анонимных доноров, когда над какой-нибудь династией нависала угроза вырождения. Они обеспечивали анонимность доноров, предавая их смерти. Нам же приходится довольствоваться более доступными мерами предосторожности, избирая из них самые надежные.

— Меры предосторожности! — повторил Том, кивая головой. — Если вы хотите избежать иска о преступной халатности врача, доктор Голдстон, рекомендую вам либо найти какое-то объяснение тому, что здесь произошло, либо срочно подлатать вашу «дырявую» память.

Голдстон опешил.

— Простите, я, кажется, чего-то недопонял, — сказал он. — В чем конкретно состоит ваша жалоба?

— Вы утверждали, что вероятность случайной встречи моей жены с биологическим отцом ребенка лежит за гранью возможного.

— Совершенно верно, я всем говорю что-то в этом роде. — Доктор смущенно улыбнулся. — Мужьям нужны гарантии. Вариантов, конечно, тьма. Но за это я готов голову отдать на отсечение. Не раздумывая!

— Ну а я пришел вам сказать, что случилось именно невозможное.

Голдстон покачал головой.

— Это какая-то ошибка.

— Они не только знакомы. Они еще и любовники.

— Быть того не может.

— Так докажите мне это! Докажите, что ничего не было, или я засужу вас к чертовой матери.

Все с той же профессиональной улыбкой Голдстон медленно поднялся из-за стола.

— Я уверен, что должно быть какое-то разумное объяснение. Как я уже говорил, абсолютная конфиденциальность, которую мы гарантируем нашим пациентам, обусловлена ведением неполных записей, но в особых конкретных случаях…

— Вот так номер! Что же это получается? Малейшая угроза судебного разбирательства, а возможно, и лишения лицензии на медицинскую практику — и тут же всплывают «особые случаи»!

— Едва ли я смогу вам помочь, мистер Уэлфорд. Есть лишь ничтожный шанс. Извините, я сейчас.

Доктор выскользнул за дверь в дубовой панели.

Том проводил его взглядом, пока он не скрылся в соседнем помещении, обойдя рабочий край блестящего стального стола с креплениями для ног. Увидев этот стол, он представил, как Карен лежала на нем, голая, беззащитная, с ремнями на лодыжках… Потом ее ноги, каким-то чудом освободившиеся от оков, взметнулись вверх и охватили торс человека, ростом, лицом и сложением похожего на него; вслепую нащупав пятками расселину между идиотически дергающимися ягодицами мужчины, она стала его пришпоривать. Том закрыл глаза. Он еще не научился отгораживаться от вспыхивающих в мозгу сиюминутных переигровок, навязчивых фрагментов из бравурного представления его жены в мотеле — нет, столь глубокие и болезненные раны можно прижечь только равносильной ненавистью. Это он понял, прослушав пленку.

Ему все еще слышалось легкое позвякивание браслета на лодыжке жены, незаглушимое, как звон в ушах.

Голдстон вернулся через пару минут с тонкой серой папкой в руках.

— Повезло вам! — возвестил он, глядя на Тома поверх полумесяцев плюсовых очков. — Случай и впрямь неординарный. Я даже его помню. И очень хорошо.

— Сколько же в вас дерьма! — сказал Том. — Так что там с донором? Кто он?

— Все, что я могу, — проговорил доктор, изучая содержимое папки, — это предоставить вам грубый словесный портрет. Мы фиксируем только основные данные: сложение, цвет волос, глаз и т. д., — чтобы можно было подобрать по ним потенциального отца. Имени же донора мы не записываем никогда. Вот, пожалуйста, если не верите. — Он пододвинул Тому лист из папки. — У нас были трудности с подбором. Вы ведь, мистер Уэлфорд, не вполне стандартный экземпляр. А мы дизайнерством детей не занимаемся. Когда, кстати, родился ваш сын?

— Двадцать первого июня тысяча девятьсот девяносто первого года, — ответил Том, взяв в руки бумагу. Он сразу понял, что имел в виду Голдстон. Описание донора почти не совпадало с его внешними данными, но что еще интереснее — Том почувствовал, как у него колыхнулось сердце, — Джозеф Скай Хейнс вовсе не был кареглазым блондином.

— Если все так, как здесь написано, — тихо сказал он, — то я должен принести вам извинения. Это не тот парень.

— Как явствует из моих записей, ваша жена подвергалась искусственному оплодотворению три дня подряд в период ее первого цикла после того, как был решен вопрос о методе лечения. Она не могла забеременеть по причине бесплодия семени мужа.

Том улыбнулся.

— Хотелось бы услышать то, чего я не знаю.

— Сдается мне, что именно это вы сейчас и услышите. Не знаю, известен ли вам термин «трансдукция». Это теория, согласно которой душа вселяется в ребенка в момент зачатия. Она идет дальше старого аргумента «единой плоти», предполагающего, что соитие является актом духовным. Так считает и ваша жена. Она сказала мне об этом, когда приходила на прием в конце первого месяца — еще не беременная.

— Ну да, она католичка. А что?