Молодость

Мимо Степана твердым шагом прошел военный в кожаной фуражке. Это был Семенихин, принимавший на вокзале эшелон с хлебом. Сейчас ему надлежало вести красноармейские подразделения против «левых» эсеров.

Степан догнал Семенихина и попросил включить его бойцом в свою часть. Командир охотно согласился. Он уже слышал о встрече комбедчика с бандитами, — рассказали красноармейцы, прибывшие на грузовике.

— Хорошо, товарищ — кивнул он, с любопытством рассматривая плотную фигуру Степана. — А каким, образом вам удалось захватить двух мятежников?

Степан заметил на худом лице простую, добродушную улыбку И Сам улыбнулся.

— Вы их встретили на улице?

— Это они меня встретили. Я шел на вокзал.

— Но они ведь были вооружены!

— Да. У меня тоже наган.

— Не отняли при обыске? — Отняли бумажник.

— Бумажник!

Семенихин захохотал. Оглянулся на бойцов:

— Понимаете? Бумажник отняли, а наган… ха-ха-ха! Наган-то и оставили. Вояки!.. Какую военную специальность имеете? — спросил Семенихин, немного погодя..

Степан вытянулся:

— Я гранатометчик!

— Очень хорошо. Великолепно!

Глава тридцать пятая

На востоке блеснула светлая полоска зари. Она быстро накалялась, краснея и растекаясь по горизонту. Верхушки деревьев, тронутые ветром, разметали голубизну неба. В домах открывались окна, и заспанные люди, недоумевая, разглядывали орудия, зарядные ящики, перебегавших по тротуарам военных.

Мятежники укрепились в Трехсвятительском переулке. Ночью им удалось обманом захватить, телеграф и объявить «всем, всем», что Совнарком арестован… При этом «левые» эсеры называли себя «правящей ныне партией».

Командование Красной Армии еще с вечера отдало приказ военкоматам и вооруженным силам о боевой готовности. Всюду были выставлены заставы, заняты мосты.

Первые винтовочные выстрелы слились с боем часов на Спасской башне Кремля, отсчитывавших шесть ударов. Войска наступали двумя колоннами: от Страстной площади и от Храма Спасителя, сжимая мятежников в зеленых кольцах бульваров. На Арбате стояли резервы, готовые в любую минуту выступить на помощь.

Но помощи не требовалось. Эсеровские заслоны отходили, ведя бестолковую пальбу из винтовок и не принимая боя. Фронт, растянувшийся от Чистых Прудов до Яузского бульвара, быстро сужался. Пули, тоненько попискивая, колупали штукатурку в стенах домов, звякали в окнах, поднимали серые фонтанчики пыли на отдохнувших за ночь булыжных мостовых, и в освежающей чистоте утреннего воздуха носились горьковатые запахи пороховых газов.

На бульваре круто развернулась конная батарея. Красноармейцы быстро снимали с передков и устанавливали зеленые трехдюймовки. Пожилой наводчик, вытянувшись, отдал Семенихину честь, а потом с упреком сказал усмехнувшемуся ездовому:

— Чего? Думаешь, если солдат не стал царскому офицеру и генералу козырять, то и нашему товарищу командиру эдак годится? Чударик!

Подвесив у пояса бутылкообразные гранаты и зажав в руке наган, Степан держался возле Семенихина, продвигавшегося с передовым подразделением. Ему нравился этот строгий, точно вылитый из крепкого сплава, черноусый храбрец, с которым люди шли в огонь. Нет, не силой командирской власти, а примером личного бесстрашия и вдохновенной преданности делу революции увлекал он бойцов на врага.

Степан заметил, как лица красноармейцев поворачивались навстречу командиру, иногда робкие и озадаченные, но чаще доверчиво-смелые. Многие из бойцов знали Антона Семенихина еще по Петрограду, слышали о его подпольной работе на Путиловце, сталкивались с ним в горячие дни Октября.

«Чем-то похож на Ваню Быстрова, — думал Степан, сравнивая Семенихина со своим закадычным другом. — Вот и разные люди, но закалка одна… Да, рабочая закалка!» Семенихин тоже часто поглядывал на Степана.

— Эту мелочь — эсеровских крикунов — мы живо кончим, товарищ Жердев, — заговорил Семенихин, когда Степан очутился рядом. — Но дело не только в них: За спиной убийц Мирбаха стоит, без сомнения, Антанта, которой выгодно стравить нас с немцами, обескровить Республику и потом взять ее голыми руками.

— Ничего у них не выйдет, товарищ Семенихин, — отозвался Степан. — Мужик стал на землю двумя ногами, его теперь не спихнешь.

На подступах к морозовскому особняку зачернели окопы. Здесь мятежники собирались дать бой советским войскам.

Двухэтажный морозовский особняк, обнесенный железной оградой, и еще два каменных дома выглядели крепостями. Из окон торчали пулеметы, у ворот и подъездов пыхтели серые броневики. Лишь орудий не смогли выкатить мятежники против наступающих. Они по-прежнему стояли во дворе.

На предложение сдаться эсеры открыли сосредоточенный огонь.

Красноармейцы замедлили движение. Улицы простреливались насквозь. Пули с воем и визгом хлестали по мостовой, по деревьям и заборам, по стенам домов.

Во дворе морозовского особняка грохнула пушка. Снаряд, шипя и качая над головами воздух, полетел в сторону Красной площади.

Пожилой артиллерист, оглянувшись на безусого паренька-ездового, крикнул:

— Коней! Не видишь, эсеры по Кремлю бьют!..

Поставленные на передки орудия вынеслись на открытую позицию. Лошади, прижав уши, скакали навстречу пулям. Резвая гнедая кобылица на полном галопе рухнула и забила простреленными ногами, путаясь в запряжке.

Орудия сняли с передков, и красноармейцы потащили их на руках.

Пулеметная очередь со скрежетом угодила по орудийному щиту. Пожилой артиллерист упал ничком, выронив из рук приготовленный снаряд. Из-под фуражки по виску заструилась алая полоска.

Безусый коновод бросился к товарищу, подхватил снаряд и дослал в ствол.

— Огонь!

Вражеский штаб окутался черным дымом, Броневики развернулись и стали отходить. Группами и в одиночку выскакивали мятежники из своих засад, скрываясь в соседних домах. Но часть эсеров еще удерживала позицию. Из каждого укрытия били их винтовки и пулеметы…

Неожиданно застрочил пулемет во фланг красноармейцам. Хитро замаскированный в окне дома, где до вчерашнего дня помещалось отделение милиции, он буквально выкашивал наступающие цепи. Артиллеристы не могли в него попасть — мешали жилые корпуса.

— Эх, черт! — Семенихин остановился в раздумье.

— Разрешите гранатой, — предложил Степан. — А сумеешь?

— Попробую.

Степан осмотрел гранаты, проверил капсюли. Прижимаясь к стене, прячась за выступы дома, двинулся вперед.

С молодых лет Степан отличался меткостью глаза и твердостью руки. На зависть сверстникам, он умел лучше всех бросать в цель камни. Бросал с руки и с кнута, поверху и низом, заставляя их свистеть в полете. Это пригодилось ему на войне, когда он изучал разные системы гранат и не раз в бою с потрясающей точностью поражал живую силу и огневые точки неприятеля.

Степан все ближе подбирался к намеченному окну второго этажа. Его увидели, когда он выглянул из-за водосточной трубы, и пули защелкали у самых ног гранатометчика. Вероятно, за пулеметом лежал опытный наводчик.

Семенихин нахмурился и посмотрел на бледные лица своих бойцов. Он думал, как теперь помочь смельчаку. Пули решетили нижнюю часть трубы, за которой снова скрылась серая куртка Степана. Гранатометчик поднялся по трубе и, повиснув, выжидал…

Но едва затих пулемет (видимо, меняли ленту), как Степан спрыгнул на раскрошенные камни и швырнул металлическую бутылку в злополучное окно. Вслед за взрывом из-под разбитой фрамуги показалось небольшое облачко дыма.