Молодость
Шрифт:
— У меня там жена, — взгрустнул Осип, — по делам сельсовета уехала и застряла. Кто знает? Может, убили бандиты…
Степан отвел в сторону глаза. Вспомнилась молодая женщина в отряде Быстрова… Сказать? Решил не говорить; он и сам не представлял, куда она девалась.
— Наше общество вынесло приговор: не выступать! — рассказывал Осип, садясь на траву и вынимая пестрый кисет с табаком. — Кулачье приезжает агитировать, а мы их в погреб! Четырех уже замкнули. Нынче один на серой лошади прикатил, угрожать начал: «Возьмем город, придем село палить… Сам Клепиков такой указ дал». Едва ноги унес, угрожальщик. Попробуй, кинься!
— И оружие есть? — осведомился Степан.
— Имеется. Пулемет у кулаков отобрали.
— А хлеб? Осип вздохнул.
— Хлеб, Степан, не трогали. Только что выбрали комбед, и пошла эта заваруха. Как тут быть?
— Веди меня к председателю комбеда. Осип засмеялся.
— Чего тебя водить? Ты сам пришел.
— Вот как! — Степан удивленно поднял брови. — Ну, Осип, собирай народ! От Ленина телеграмма получена.
Подавляя восстание, нельзя забывать о рабочих и деревенской бедноте. Хлеб — наше верное оружие. Открывай кулацкие амбары! Начинай с тех, которые ушли на город!
Глава пятидесятая
Вскоре Степан выехал верхом на станцию. В Кириках он побрился, снял пиджак и теперь был в одной белой вышитой рубашке, молодой и поздоровевший. Припекало солнце. Лошадь отбивалась от безотвязного роя слепней, мотала хвостом и головой. Высоко в лазоревом небе плавал серебристый ястреб, высматривая добычу. Притихли, угомонились птичьи хоры, чуя близость врага. Лишь могучей волной шумела и разливалась из края в край золотая нива.
Степан сорвал крупный ржаной колос, вышелушил спелые зерна, кинул в рот. Он вспомнил, что уже две ночи не спал, и почувствовал усталость. Там, где под насыпью проходили водосточные трубы, Степан делал минутные остановки и утолял жажду ключевой водой. Иногда ему хотелось тут же лечь и заснуть… Но это означало — погубить дело.
Еще издалека Степан увидел на подъездных путях станции большую толпу. Приближаясь, он заметил в центре сборища дрезину, с которой черноусый мужчина в военной гимнастерке выкрикивал:
— Именем всей повстанческой армии и ее командующего Клепикова объявляю вас мобилизованными. Не бойтесь, в город идти не придется. Там нынче управятся и без вас. На вашу долю выпала задача — не допустить к большевикам подкреплений. Я послан для руководства. Вот мандат штаба!
Он помахал над головой бумажкой и спрятал в карман. Затем вытер платком лоб, расправил внушительным жестом усы, как бы гипнотизируя недовольную толпу. — За такие дела по головке не погладят, — сказал кто-то со вздохом.
— Ослобони, слышь, косить время! — взмолился старческий голос из колыхнувшейся людской, гущи. — Видишь, как она, матушка, забелела! Семена уж отдает, скоро дождем посыплется! Ведь теперь день — год кормит!
Уполномоченный мятежного штаба снисходительно усмехнулся, показав золотой зуб. Но сразу посуровел, наблюдая непонятное движение в толпе.
— Я солдат, — крикнул он строго, — и подчиняюсь приказу… Что за шум? Смир-р-но! Я предупреждаю…
— Выстрел оборвал конец фразы. Черноусый схватился за карман, стараясь вытащить револьвер, но пошатнулся и упал с дрезины.
Народ кинулся врассыпную… Степан, пряча наган, успокоил: — Товарищи! Надо бить гадов на месте, чтобы они не портили нам жизнь. Кто здесь председатель комбеда?
Пока бегали
за председателем, Степан разыскал перепуганного начальника станции.— Приготовьте, товарищ, весь подвижной состав. Сейчас из села Кирики привезут хлеб для Москвы. Работами по исправлению пути займусь сам. Связь с губернией имеется? Соедините меня по телефону с бронепоездом.
Он говорил спокойно, веско. Понимал, что в трудностях и упорстве рождалась новая жизнь. Сердце его хранило слово вождя о классовой борьбе при переходе от капитализма к социализму, и Степан готов был перенести тысячи затруднений и совершить тысячи попыток, а затем, если надо, приступить к тысяча первой.
— И косить, значит, можно? — спросил, подходя к Степану, седенький низкорослый старик,
— А как же? Непременно косить! Не для того нам революция землю дала, чтоб хлеб на ней губить! Табачок-то есть, папаша?
— Натрясу.
Они закурили. Старику, видимо, хотелось еще что-то спросить, он не отходил. Ему нравился этот голубоглазый, простой и смелый, неизвестно откуда взявшийся человек.
«Стоим—ни живы, ни мертвы, — думал старик, — слушаем, значит, усатого… Ведь под обух толкает, собака! А тут тебе — трах! И нету ничего… Дай бог здоровья эдакому молодцу!»
Он побежал за Степаном к телеграфному аппарату и вдруг спросил:
— Ты, добрый человек, чей же будешь? Из нашенских или приезжий?
— Жердевский.
Старик подошел вплотную, заглянул Степану в глаза и тихо, боясь ошибиться, прошептал:
— Не Тимофея ли сынок?
— Он самый.
— По обличию узнал! — с гордостью крикнул старик. — Мы с Тимофеем хаживали в чужие края… Косили донским казакам сено, обжигали под Воронежом кирпич, копали руду на Урале…
— Дядя Кондрат!
Степан вспомнил далекую зимнюю ночь. В избе потрескивает неровное пламя лучины. Стекла запушены толстым слоем инея. В трубе свистит ветер. На полатях, скучившись возле матери, жмутся ребятишки и просят хлеба. Ильинишна слезает с полатей и делает вид, что ищет хлеб. Но эта нехитрая уловка — отвлечь голодную детвору — не удается.
На большаке скрипят сани, доносится конский топот, простуженные мужские голоса… Кто-то, хрустя по тугому насту, бежит к избе. Вот он уже барабанит в дверь:
— Эй, отвори!
Ильинишна, перекрестившись, робко уходит в темноту сеней. Кто может ломиться к беднякам в такую пору?
Повертывает примерзшую к притолоке щеколду. В лицо швыряет колючей заметью.
И вот из мутной, обжигающей холодом ночи просунулись руки в заиндевевшем зипуне, в руках — коврига хлеба.
Ильинишна сразу ослабела, заплакала. Не закрывая дверей, вернулась к ребятам:
— Бог послал…
Только по весне, когда отец собирался снова в отход, к нему пришел бойкий мужик, в старой чумацкой шляпе, и признался, что хлеб занес он. Это был Кондрат.
Жил Кондрат бедно, но Тимофей считал его хорошим артельным работником и своим первым другом. Вместе батрачили, вместе несли тяжелую судьбу на край старости.
— Так вот, дядя Кондрат, — Степан вышел от телеграфиста повеселевший. — К нам на помощь рабочий полк идет. Давай, расшевеливай народ, пойдем кулаков потчевать.
И с тех пор Кондрат сделался незаменимым помощником Степана. На своей игреневой кобыле он ездил из деревни в деревню, разъяснял, куда везти хлеб, что делать с кулацкими агитаторами.