Молодость
Шрифт:
— Это для кого? — спросила Аринка.
— Передай Клепикову. Ты посещаешь тюрьму, как условлено?
— Была два раза.
— Добейся свидания с ним и скажи ему, что скоро предстоит встреча с друзьями. Ну, повтори!
— Скоро предстоит встреча с друзьями.
— Так. И поплачь для приличия, словно твое горе шире моря.
— Опять суд назначили?
— Похоже на то.
— И Гагарина будут судить вместе с Клепиковым?
— Как жили, так и придется доживать. Одной веревочкой связаны.
Аринка догадалась, что Кожухов прибыл к Васе Пятиалтынному по совету Ефима. Значит,
Сердце дрогнуло от радости, а мысли вернулись к Степану, и стала крепнуть Аринкина заветная мечта.
На другой день Аринка приехала в город. Она прошла возле окон уездного исполкома и слегка задержалась у парадного, надеясь хоть мельком увидеть Степана. Однако по лестнице сбегали и поднимались незнакомые люди, холодно и отчужденно поглядывая на закутанную в шаль девушку.
Между тем Степан сидел во втором этаже исполкома и принимал важного посетителя. К нему зашел грузный человек, только что выбравшийся из орловского поезда, — губернский юрист. Положив огромный, с бесчисленными застежками и ремнями портфель на стол, посетитель снял с облысевшей, увитой синими жилками, клинообразной головы каракулевую шапку-пирожок. Разлепил тонкие губы и выразил в чрезвычайно многословных и умных фразах свое удовольствие по случаю данного знакомства.
Потом обстоятельно изложил цель приезда. Как и опасался Степан, некие губернские органы весьма заинтересовались делом Клепикова, объединив его с делом Гагарина, и нашли необходимым перевести обоих преступников из уездной тюрьмы в губернскую.
— Их будет судить орловский военно-революционный трибунал, — заключил юрист.
Степан улыбнулся, скрывая внутреннее раздражение.
— В добрый час. Очевидно, вы не доверяете нам судить этих двух подлецов, которых следовало бы давно расстрелять в ближайшем овраге.
Губернский юрист изобразил на своем лице подобие снисходительной улыбки. Он принял слова Степана за шутку. Это был застарелый законник, чванливый и высокомерный. Впрочем, его миссия заключалась не в том, чтобы обсуждать с товарищем Жердевым вопрос, уже решенный вышестоящими организациями.
Он откланялся, взял портфель и вышел.
Оставшись один, Степан долго ходил по кабинету негодуя. Он ругал губернского юриста и всех умных болтунов, которые торопились примазаться к успехам революции и которые поспешат отречься от нее при первых трудностях или неудаче.
— Постой, что за фамилия? Енушкевич… Не думает ли он отличиться на большом-то процессе? Полезть в гору? Плешивая башка…
Глава двадцать третья
— Да ты, молодуха, никак проснулась? — сказала Матрена, входя в комнату Насти и увидав ее уже одетой, хотя на запушенных морозом окнах едва обозначилась легкая просинь света. — Знать, одолела тебя хозяйственная заботушка. Только не бери, милая, рывком — скоро упаришься! Живи по старому обычаю: день хлопочи, ночь спи на печи.
Накрывая стол белой скатертью, Настя с улыбкой взглянула на солдатку.
— День для меня короток, тетка Матрена. Вот я его и надставляю то с одного, то с другого конца. Получается
жизнь из лоскутков, а мне и такая по душе.В голосе Насти почувствовались нотки сдерживаемой радости и молодого задора. Все существо ее было переполнено счастьем, еще неведомым доселе, которого она не могла скрыть и за которое почему-то боялась. Словно за этим счастьем могли в любую минуту прийти, как за случайной находкой, отнять, выкрасть ночью.
«Птичка гнездо вьет — милого ждет», — думала Матрена, с невольной завистью оглядывая прибранную комнату, где за пунцовой занавеской спали дети.
И ей стало больно оттого, что она всю жизнь завидовала чужому счастью. Муж у нее был человек бедный, работал по найму. Дома видели его редко. А потом началась война, и Матрена, оставшись с детишками, не услышала о нем больше ни звука.
Никто не знает, чего стоила солдатке эта потеря. Но окончательно сломило Матрену предательство Федора Огрехова. С именем этого рыжебородого вдовца связывалась последняя солдаткина надежда.
В коммуне Матрена еще ближе сошлась с Настей, чьей дружбой она очень дорожила. Женщины почти не расставались ни дома, ни на работе; у них было много общих дум, много хлопот с детворой и по хозяйству. Посоветовавшись со Степаном, Матрена забрала к себе огреховских ребят, вместе с Настей обшивала и обмывала их, кормила и ухаживала за ними, и маленькие белоголовые Варька, Санька и Полька скоро избавились от прежней диковатости.
— Куда собралась спозаранку? — спросила Настя, оглядев приятельницу, закутанную по-дорожному в овчинный тулупчик и шерстяную шаль.
— В Жердевку сбегать надо…
— Чего же бегать? Лошади даром овес едят, запряги любую и поезжай. Кстати в кузницу пора, давно плуги отремонтированы.
— Путь не велик, ноги не покупные, — пошутила Матрена и вздохнула. — Слышь, Настюха, говорят, Севастьян Пятиалтынный вчера приехал. Израненный весь, на леченье в Москву отправляется. И не знаю — брешут люди, что ли, будто он видел Федьку Огрехова…
Настя выпрямилась. Только теперь заметила, до какой степени солдатка взволнована.
— Где видел?
— Пес его знает! За Курском, кажись. Будто к белым пробирался, да Севастьян-то опознал…
Настя молчала. Надев короткую шубейку на бараньем меху, накрывшись вязаным платком, она вышла из дома. На дворе тихо падала крупная пороша. Деревья стояли неузнаваемо белые, точно гипсовые статуи.
— Не убивайся, — сказала Настя следовавшей за нею Матрене. — Может, это у Севастьяна от больной головы.
Ей, как и Матрене, тяжело было поверить, что Федор Огрехов окончательно сжег за собой мосты, скатился в болото белогвардейщины.
Она сама запрягла лошадь, проводила солдатку далеко в поле и повернула назад, чтобы подумать в одиночестве. Кругом белели пустынные равнины с еле заметными пятнами деревень, с глубокими рубцами лощин и оврагов. Холодное солнце катилось желтым шаром за серыми облаками, почти не отрываясь от горизонта.
«Хоть бы Степан скорее приехал», — сказала себе Настя и оглянулась на дорогу, обсаженную дубовыми вешками. Она всегда догадывалась о приближении мужа еще задолго до того, как гнедой рысак и ковровые санки, поднимая снежную пыль, показывались вдали.