Мона Лиза Овердрайв

Она видит, что девочку отвезли в клинику на Ямайке, чтобы вылечить её от пристрастия к примитивным стимуляторам. С новым обменом веществ, настроенным армией терпеливых «сенснетовских» медиков, девочка наконец начинает появляться в свете, полная здоровья и радости. Кто, как не Пайпер Хилл, настраивает ей сенсориум, и вот её первые стимы встречены с беспрецедентным успехом. Во всём мире аудитория «Энджи» просто боготворит её свежесть, её энергию, её непосредственность, с какой она будто впервые открывает для себя свою жизнь.

Иногда на дальнем экране промелькнёт тень, но лишь на мгновение: окоченевшее тело задушенного Робина Ланье найдено на горном склоне «Нового Агентства Судзуки». И Энджи, и Континьюити знают, чьи пальцы сжались на горле звезды, чьи руки выбросили его из окна.

Но кое-что всё ещё ускользает от её понимания, один важный фрагмент той головоломки, которая суть история.

В тени дубов под стальными и нежно-розовыми закатными небесами Франции, которая не есть Франция, она просит Бобби ответить на этот последний вопрос.

Полночь, они ждут на подъездной аллее, потому что Бобби пообещал ей ответ.

Часы в доме отбивают двенадцать, и Энджи слышит, как по гравию шуршат шины. Машина оказывается длинной, низкой и серой.

За рулём — Финн.

Бобби открывает дверь, чтобы помочь ей сесть.

На заднем сиденье, оказывается, уже сидит молодой человек — и Энджи вдруг узнаёт одного из той странной тройки, что проскакала когда-то мимо неё верхом на совершенно неправдоподобной лошади. Он улыбается, но молчит.

— Знакомься, это Колин, — говорит Бобби, устраиваясь рядом с ней. — А Финна ты уже знаешь.

— Она так и не догадалась? — спрашивает Финн, заводя мотор.

— Нет, — отвечает Бобби. — Не думаю.

Молодой человек по имени Колин улыбается.

— «Алеф» — это аппроксимация, близкое подобие матрицы, — говорит он, — что-то вроде модели киберпространства…

— Да, я знаю. — Энджи поворачивается к Бобби. — Ну? Ты пообещал, что назовёшь причину того, «Когда Всё Изменилось». Почему это произошло. Так как?

Финн смеётся — очень странный звук.

— Дело не в том, почему это произошло, леди. Скорее, в том, что произошло. Помнишь, Бригитта как-то говорила тебе, что был ещё и другой? Помнишь? Ну это и есть что, а это что и есть почему.

— Прекрасно помню. Она сказала, что, когда матрица наконец познала себя, откуда-то взялся этот «другой»…

— Туда мы сегодня и направляемся, — начинает Бобби, обнимая её за плечи. — Это не очень далеко, но…

— Это иначе, — вмешивается Финн, — это по-настоящему иначе.

— Но что это?

— Увидишь, — говорит Колин, смахивая со лба прядь каштановых волос — жест школьника в какой-нибудь древней пьесе. — Когда матрица обрела разум, она одновременно осознала присутствие другой матрицы, другого разума.

— Не понимаю, — говорит Энджи. — Если киберпространство состоит из общей суммы всех данных в человеческой системе…

— Вот-вот, — говорит Финн, сворачивая на пустую прямую автостраду, — но ведь о человеческой никто и не говорит, понимаешь?

— Другой был в совсем ином месте, — говорит Бобби.

— В системе Центавра, — вносит свою лепту Колин.

Может, это они так шутят над ней? Очередной розыгрыш Бобби?

— Довольно сложно объяснить, почему, встретив этого другого, матрица раскололась на все эти колдовские духи, вуду и прочее дерьмо, — говорит Финн, — но когда мы туда прибудем, кое-какое представление ты получишь…

— На мой взгляд, — добавляет Колин, — так гораздо забавнее…

— Вы правду мне говорите?

— Будем в Нью-Йорке через минуту, — говорит Финн. — Без дураков.

William Gibson. Mona Lisa Overdrive. 1988.

Перевод с английского Анна Комаринец