Монады

1 |00083 Вот он ходит по пятам Только лишь прилягу на ночь Он мне: Дмитрий Алексаныч — Скажет сверху – Как ты там? Хорошо – отвечу в гневе — – Знаешь кто я? Что хочу? — – Даже знать я не хочу! Ты сиди себе на небе И делай свое дело Но тихо 1 |00084 Какие тут, право, права человека Когда полсезона – зима Природа премудрая знает сама: Какого куда человека Какую кому государственну власть Какие названья и сроки Природы должны изучать мы уроки Чтоб в самодовольство не впасть1 |00085 Отбежала моя сила На полметра от меня Я лежу, ее бессильно Достопамятно браня: Ах ты, подлая и рыжья Ну, чуть-чуточку, едрит Подойди ко мне поближе! А она и говорит: Пшел вон, старый 1 |00086 Вот правая нога шагает — Я не люблю ее А левая – она больная И я люблю ее И все мне левое дороже По этой по причине Все левое – оно больное Вот у меня, во всяком случье1 |00087 Вчерашний день в трамвае проезжая На миг вдруг смысл жизни потерял И легкий как растительный стоял Почти что ничего не перживая Уже потом я осознал сознаньем: Такие ценности как смысл жизни Таким вот легкомысленным созданьям Как человек, в отдельное владенье Нельзя давать 1 |00088 Когда из тьмы небытия Росток взрастает бытия И возлюбляет бытие А темное небытие Он отрицает То Бог его за это порицает: О ты, кусочек бытия Над бездною небытия Что прищурился1 |00089 Возле станции Таганской Пополудню проходил Смерть свою там находил В виде погани поганской Напрягая грудь и шею Говорил ей: Отойтить! Вот иду я к Рубинштейну Кстати, вопросы жизни и смерти обсудить 1 |00090 Куриный суп, бывает, варишь А в супе курица лежит И сердце у тебя дрожит И ты ей говоришь: Товарищ! — Тамбовский волк тебе товарищ! — И губы у нее дрожат Мне имя есть Анавелах И жаркий аравийский прах — Мне товарищ1 |00091 Вот с женщиной лежишь в постели И соловей в окно поет И все он знает наперед Все про тебя – что ты скудельный И женщина твоя – скудельный Сосуд! да ты и есть скудель! С тобой и так уже все ясно А женщина – вот ей в постель б Да соловья – он ей бы внятно Все бы и объяснил 1 |00092 Начальников я не ругаю Я просто сзади подхожу За плечи тихо обнимаю И ласково в глаза гляжу И словно снегом посыпаю так посыпаю, посыпаю, посыпаю и посыпаю, и так тихо-тихо и тихо, и тихо, и посыпаю и посыпаю, посыпаю, посыпаю И они тихо засыпают На руках моих1 |00093 Словно небесной службой быта Вся жизнь моя озарена То слышу под собой копыта То со двора колодца дна Доносится мне трепет крыл Я вся дрожу и позабыл Что я хотел, и мог, и должна была сказать

Катарсис, или Крах всего святого

на глазах у детей для Елизаветы Сергеевны Никищихиной и мужского актера

1974 – 75

Прежде чем все это начнется, хотелось бы кое-что сказать. Это, собственно, не пьеса. Вернее все-таки пьеса. Но не совсем. Так это и надо понимать. В том смысле, что здесь отсутствует не сцена, а зрители. То есть опять-таки они есть, но не в том смысле – они есть постольку, поскольку что-то происходит. Не важно что. И на пределе наблюдаемого события, те, кто попались нам на глаза, то есть герои события, не имеют целевыстроенных, но лишь акциденциальные характеры. Даже больше – эти местные случайно сценические характеры сугубо технологичны, то есть они провокационны. Любые слова и жесты имеют значение только как технические средства провокационной ситуации, которая, в свою очередь, необходима только для того, чтобы что-то совершилось. Иначе говоря, для зрителя, вернее, наблюдателя, характеры наших героев не должны быть ни привлекательны, ни отрицательны, и даже вообще не должны иметь никакого значения.

Это предпосылается в первую голову актерам, но и всем прочим тоже. Хотя, конечно, если настаивать на введении в правила игры всех присутствующих, то можно оказаться перед опасностью начать и кончить этим вот самым предуведомлением, поскольку дело доходит до описания того, что должен и не должен зритель, как ему полагается вести себя и т. п., то есть описания театрального события во всей его имманентной полноте.

Так что вычеркнем, насколько это удастся, повествователя из списка действующих лиц. Прислушаемся лучше к голосам на сцене, а вернее – к голосоведению.

Итак, остаются действующие лица: Он и Она. Сначала они просто Он и Она. Потом, по ходу действия, а вернее, в ходе наблюдения за ними, они приобретают имена собственные, но для простоты при печатании (а печатаю я сам) в левой стороне текста они по-прежнему именуются Он и Она. Хотя он – это уже Дмитрий Александрович Пригов (т. е. – Я), а Она – Елизавета Сергеевна Никищихина, лицо достаточно известное. Поскольку она достаточно известна, то нет нужды объяснять, что все события, понимаемые и происходящие – вполне реальные события из реальной жизни реальной Елизаветы Сергеевны (это всякий обнаружит и сам). События эти реальны не случайно, не потому, что они подходят для некоего сценического действия, но потому, что они прямо рассказывают прямо про меня и прямо про Елизавету Сергеевну Никищихину, а не про каких-то там сценических героев Дмитрия Александровича и Елизавету Сергеевну Никищихину. Так что Елизавета Сергеевна Никищихина не играет Елизавету Сергеевну Никищихину, а она и есть прямая Елизавета Сергеевна Никищихина и знает про себя, естественно, больше и лучше, чем любой автор, даже если он и Дмитрий Александрович Пригов, и чем любой уж режиссер, с любой там знаменитой фамилией. А я, если и не играю, то вовсе не потому, что кто-то, кто лучше играет, будет играть образ Дмитрия Александровича Пригова. Нет. Боже упаси. Я просто не играю. А тот, кто будет играть, он, в сущности, играть не будет, он просто назовется Дмитрием Александровичем Приговым и будет им. То есть он не играет, а обманывает, если хотите. Но это совсем неважно. Это же не театр. Это – акция.

Так вот. Он сидит за столом и просматривает какие-то мои бумаги. Еще один свободный стул. На столе видное пресс-папье. Вещь устарелая, но тем и привлекательная и заметная. Вокруг – ничего. То есть, конечно, полно всего: кулисы, занавесы, юпитера, люстры, потолки и все прочее, чего я даже и упомнить не могу. Но они и есть то, что они есть – они просто обстановка, где все это по случаю происходит. Он сидит и просматривает бумаги. Бумаги просматривает. Возможно, что-то думает про себя – с виду ведь не угадаешь. Справа входит Она в черном платье. Она входит и видит Его.

ОНА. Здравствуйте. Вы вызывали? Я – Никищихина.

ОН (прячет бумаги в стол, возможно, это стихи). А-а-а. Елизавета Сергеевна. (Она подходит в черном платье.) Садитесь. (Она неохотно садится.) Очень рад. Очень рад. (Она не понимает или делает вид, что не понимает, чему он собственно рад.) Я позвал Вас, уважаемая Елизавета Сергеевна, чтобы сообщить Вам… (В смысле цитирует из Гоголя. Сам смеется, давая понять, что именно цитирует и именно из Гоголя. Во время этого встает и намеренно непринужденно, как в старые добрые дворянские времена, обходит ее со спины, заходит слева. Она следит за ним напряженным поворотом головы.)