Монополия

Отмеченные характеристики повествовательной манеры А. Лепещенко переносимы и на его рассказы, которым, как и повести, предпослан эпиграф, на этот раз из И. Бунина: «Не всё ли равно, про кого говорить? Заслуживает того каждый из живших на земле».

С этой точки зрения бунинский завет реализован максимально полно. Внимание А. Лепещенко привлекли люди из разных социальных слоев, люди разных профессий, национальностей, мировоззренческих и нравственных позиций. Это и своеобразная «двоица» – режиссер и актер в состоянии дружбы-вражды («Неплохо, нормально, прекрасно»); и журналист, написавший правду о наркомане и тем самым добровольно накинувший на себя аркан ненависти близких («Аркан»); некая Елена Сергеевна, нашедшая нужные слова для несправедливо обиженной дочери, но сама по сугубо личным мотивам уволившая молоденькую воспитательницу («Штучка»); даже бывший зек, поджегший барак с людьми («Большая Берта»), и киллер-профессионал («Джавад»). Появляются и упившийся до смерти бомж («Дикобраз»), и общающаяся с иным миром Софья Васильевна Желтушка («Голос»); выступает и сам посланец того же мира – он, «серенький, как перепел» («Курьер»), а тату-мастер с библейским именем Иоанн набивает на девичьем предплечье портрет Исинбаевой («Елена Прекрасная») и т. п. Впрочем, рассказы надо читать, а не пересказывать.

Читать же их особенно интересно, так как по некоторым признакам они тяготеют к небольшим новеллам. И вот почему. В принципе новелла – это та же повествовательная форма, что и русские повесть и рассказ. Но в ней всегда есть элемент внезапности, эффект нетрадиционной концовки. У читателя же нередко возникает чувство легкого недоумения: он в раздумье и не может прийти к однозначной оценке описанной ситуации.

Пример: рассказ «Вероятность равна нулю». Банальный любовный треугольник. Героиня, уже напоминающая «увядшую веточку вишни», внутри себя именно сейчас решается на объяснение с возлюбленным. Следует диалог: «Миленький, пусть это невероятно, но мы должны быть вместе…» – «Хм, извини, – нахмурился любовник, – но выпадение грани с номером семь при подбрасывании шестигранной игральной кости невозможно». – «Да о чём ты?» – «Мы не будем вместе – вот о чём… Это невозможно, вероятность равна нулю». – «Ну и ладно!» – сказала Кривогорницына как-то насмешливо и презрительно». Женщина ушла в дождь, дождь «съел» ее. Но герою не спалось, хотя уверенность в собственной правоте была полная: «…Ну не должна была она бросить мужа и сына».

А ведь читатель, проникшись в первую очередь сочувствием к Юлии, уже готов был невзлюбить мужчину за «деревянное» равнодушие. На самом же деле тот проявил благородство в одной из высших его форм – форме абсолютного самоотречения. Это и есть головокружительный поворот-вираж, который называют «новеллистической шпилькой», или пуантом.

Структурно своеобразие всех двадцати двух рассказов в том, что эта разъясняющая и, возможно, главная часть повествования отделена от основной массы текста в виде самостоятельного абзаца или предложения – как художественное резюме.

Конечно, можно вспомнить и про знаменитое чеховское ружье, которое всегда выстрелит в конце. Но дело в том, что, во-первых, у Лепещенко если и есть ружье, то оно скрыто от посторонних глаз, а во-вторых, звук его может быть настолько приглушен, что читателю остается только недоумевать: был ли это действительно выстрел, или автомобильный выхлоп за окном.

Обратимся к замечательному рассказу, воспроизводящему названием радостный детский возглас: «А ти то!». Так реагирует семилетний Егорка, он же Юрка, он же Горка, бурно одобряя что-либо. На этот раз предстоит одобрить меню праздничного обеда в честь десятилетия семейной жизни родителей. Но дело в том, что герой новеллы Олег Маруськин загнан безденежьем в угол. Жена хочет в ресторан, и муж предлагает сдать обручальные кольца в ломбард, чтобы с получки сразу же выкупить. Примириться с таким предложением женщине трудно, а у самого Маруськина «сердце занозила горечь»: «Зачем про ломбард брякнул? Вон как Жанну разобидел…». Кончилось все семейным консенсусом: стол застелен новой скатертью; Горка сновал с салатами, стаканами и тарелками; поставили гороховое пюре с индейкой, любимую сыном пиццу, вынутый из духовки торт. Подняли бокалы – «кто с вином, кто с лимонадом». «– Ну, за нас!» – «Я люблю вас, мальчики!» – «А мы любим тебя! Да, сынок?» – «А ти то!»

Так было ли ружье? Оказывается, было. Когда Жанна захотела себе и мужу надеть обручальные кольца, в шкатулке, где они хранились вместе с бабушкиными драгоценностями, их не оказалось. По версии Егорки, кольца взял брат Жанны, но версия так и осталась версией. Не опровергнутой, не подтвержденной. А может, все-таки ломбард?

Вот и думай, читатель. Не гадай, а думай. Впрочем, думать приходиться всегда, читая рассказы А. Лепещенко. С одной стороны, автор, как отмечалось, тяготеет к эффектным концовкам, с другой – избегает информационно-образной чрезмерности. Напомним: все рассказы объединены общим названием: «Неплохо, нормально, прекрасно». Казусы реальной жизни способны функционально заменить традиционные метафоры, метонимии, сравнения и прочие средства стилистической выразительности. Они могут быть комичны (и тогда действительно все нормально); драматичны (но из драмы всегда найдется выход, что совсем неплохо), но могут и перенасыщаться трагедией (рассказ «Сын»). И тогда о прекрасном можно мечтать разве что по-чеховски – как о «небе в алмазах».

Так в прозе Александра Лепещенко слились воедино новаторство и традиция, что обеспечивает её жизнеспособность и высокую художественность.

Л. В. Жаравина, доктор филологических наук

Монополия Повесть

Человек есть существо, ко всему привыкающее…

Федор Достоевский.Записки из Мертвого дома

1

Рента с коммунальных предприятий могла удвоиться, но для этого Фонарёву требовался водоканал. Дмитрий Алексеевич всё рассчитал верно: трижды уступал на аукционах не менее ценные активы, а ещё заложил отель. Обзавёлся значительным капиталом, выждал момент и заполучил то, что хотел.

Фонарёв сощурил серые нестеснительные глаза.

«Вот это игра, – думал он, – вот она, буржуйская игра, – нечего тут яйца высиживать».

– Знаешь, что… Ты, ты просто проеден самолюбием, – чуть не плача сказала Маруся.

– Ерундейшая чепуха!

Маруся тронула узел волос на макушке, но промолчала. Митя внимательно посмотрел на жену: лицо у неё было так усеяно веснушками, словно плеснули акварельной краской.

– Э-э… – произнёс, темнея, мужчина. – Я не могу иначе играть. Пойми, это же «Монополия», а не поддавки…

– Я-то понимаю… А ты, мамочка? – вмешался в родительский разговор Алёша – девятилетний мальчик с взлохмаченными волосами и лицом футболиста. Он глядел на отца бледными добрыми глазами.

Митя остановил его суровым, скудным голосом:

– Лёшка, а ну-ка собирай карточки… Больше играть с вами не буду – клянусь ерундейшей чепухой!

– Пап, это…

– Ты понял?

– Понял, конечно, – ответил мальчик суконным голосом.

– Ну, вот и наводи порядок.

Сын склонился над кухонным столом, будто переломленный ремнём в талии. Игровые карточки не слушались – валились из рук, обычно цопких. На глазах предательски выступили слёзы.

– Лёшка, не распускай сопли… Слышишь?

– Угу.

– Мить, отцепись от него… Зачем травить?

– О, слова-то какие: «отцепись», «травить»!

– Прошу, перестань…

Мальчик схватил коробку «Монополии» и брызнул из кухни.

– Довёл ребёнка…

– Говорю, вам меня не уесть… – Митя глянул в самую глубину Марусиных глаз и осекся.

В примытой сумерками комнате стало тихо.

Жёлтое, с провалившимися щеками лицо мужчины стушевалось. И без того худой, как призывник, он сделался ещё более худым. Плоские слипшиеся губы заблестели.

– Что с тобой? Тебе плохо?

– Брось, ерундейшая чепуха…

– Какая чепуха? Ты свалишься сейчас. Давай иди сюда…

Женщина помогла мужу перебраться из-за стола на диван.

– Опять язва?

– Опять двойка.

– Сейчас… Сейчас, найду твоё лекарство.

– Жалкие забубённые головы… Всё обижаем друг друга… И зачем?

– Ты прав, Митя… Незачем. Вот, прими обезболивающее…

Маруся нашарила выключатель.

На кухонном столе, освещённом сверху матовым электрическим шаром, одиноко синела игровая карточка.