Мордовка
Шрифт:
– Я - спать. А ты, чай, к товарищам?..
– Да, - не сразу отвечает он.
Уходя, она громко ворчит:
– Хоть бы переловили скорее вас, окаянных, - один конец! Может, умнее станете...
Луна уже высоко, и тени короче. Лают собаки.
И распутная баба Фенька Луковица орёт где-то на огородах пьяным, рыдающим голосом:
Мил-лай мой по Волге плавал...
У-утонул, паршивый дьявол...
Иногда такие беседы разрешались бурно: Даша кричала, задыхаясь от злого возбуждения, взмахивала руками, её большие груди нехорошо тряслись под грязной кофтой, - Павлу было тошно
"Как же это я не видел, что она такая?"
И вот, после одной из таких сцен, с ним случилось то, что раздвоило ему душу и уже более года мучило фальшью, которой он стыдился, но - не мог устранить её.
Как-то, в субботу, он принёс мало денег, и это взорвало жену: она швырнула деньги на пол и заорала на него, а когда он, возмущаясь, сказал решительно и строго: "Молчать!" - она, толкнув его к двери, бешено крикнула:
– Вон, нищий! Дом - тятенькин, мой дом! А ты - проходимец, в тюрьме твоё место, - вон!
Он знал причину этого взрыва, - пришла пора капусту рубить, а денег на покупку её не хватало. Оскорблённый, не помня себя, он выскочил на улицу, долго сидел в чьём-то огороде, стараясь спрятать свою обиду и боль. Потом пошёл в город, там в грязненьком трактире выпил водки и незаметно очутился в "Соборном сквере" - жалком садике около приземистого пятиглавого храма.
Дул ветер, какая-то верёвка касалась колоколов, извлекая из меди тихие вздохи. Вокруг собора, в кольце фонарей, дрожали огни, а над крестами глав неслись серые клочья туч, обнажая холодные синие ямы неба, и казалось, что потоки ветра льются со свистом оттуда, из этих окон, в пустоту.
Порою между тучами являлась испуганная луна, - тучи бросались на неё, как серая толпа нищих на гривенник, кинутый им, и растирали её по небу сырою тяжестью своею в жалкое, тусклое пятно. Ветер качал землю, как злая нянька люльку нелюбимого ребёнка.
Маков сидел на скамье, поддерживая руками охмелевшую голову, и бессвязно думал о злых шутках жизни: чем больше человек хочет хорошего, тем больше ему даётся плохого.
Кто-то сел рядом с ним, он поднял голову, - конечно, это была барышня, и ему показалось, что так и следует: кто же, кроме вора или проститутки, может подойти к человеку, одиноко сидящему ненастною ночью в пустынном месте?
О чём-то говорили, потом долго шли по улицам города, и всю дорогу Павел, охмелев, рассказывал о своей неудачной женитьбе, о том, что в жене он не нашёл родной ему души, пред которой он мог бы развернуть своё сердце.
Барышня сказала:
– Это часто бывает...
– Часто?
– спросил Павел.
– Почему ты знаешь?
– Жалуются часто...
Павел заглянул в лицо ей - ничего особенного, обыкновенное лицо гулящей девушки.
И, вспомнив о жене, он злобно подумал: "На же тебе! Вот и пойду с этой..."
На квартире у неё он снова говорил о жизни, о своих думах, а потом лёг спать и заснул раньше, чем она пришла к нему.
Поутру, сконфуженный, пил с нею чай, стараясь не смотреть в глаза девушки, и, уходя, предложил ей тридцать пять копеек - все деньги, какие были у него.
Но она спокойно отвела
руку его в сторону и очень внятно сказала:– За что же? Не надо.
Ему не понравился её жест, и слова тоже показались неприятными.
– Нет уж, пожалуйста, возьмите!
– Хорошо!
– согласилась она, приняв две серебряные монетки. Но, дёрнув плечами вверх, снова повторила:
– Только - не за что ведь...
"Сейчас пригласит заходить к ней, - подумал Павел, надевая пальто. Скажет, как её зовут, когда бывает дома..."
А она, глядя куда-то в пол, под ноги ему, задумчиво сказала:
– Хорошо очень говорили вы вчера... про нашу сестру, про женщин...
Эти слова, польстив ему, на минуту погасили брезгливое чувство к ней. Виновато усмехаясь, он проговорил:
– Очень рад, коли так... Пьяный я был, - я ведь вообще-то не пью... Прощайте!
Она молча протянула руку.
На улице он подумал:
"Не позвала! Деньги не хотела брать - почему?"
Он не мог вспомнить своих речей, и даже лицо её неясно рисовалось перед ним.
Со смешанным чувством удовольствия и сожаления он, подходя к дому, подумал:
"Встречусь и - не узнаю её..."
Моросил дождь, пальто его намокло и давило плечи, голова болела, одолевало желание лечь спать.
Жена встретила молча, даже не взглянула на него. Он долго сидел в углу, глядя, как она сильными руками месит тесто и как на локтях у неё то появляются, то исчезают соблазнительно красивые ямки. И вся она такая дородная, крепкая.
Чтобы начать разговор, он спросил:
– А где Оля?
– Где! Чай, сегодня у добрых людей праздник, - в церковь с дедушкой ушла...
Павел миролюбиво сказал:
– Вот этого я не понимаю: зачем трёхлетнего ребёнка водить в духоту, по дождю.
И остановился, вспомнив, что он уже не однажды говорил именно эти слова в ответ на такую же фразу жены.
Тесто запищало под её руками ещё громче, и стол заскрипел.
"Сказать ей: вот до чего ты довела меня - видишь? Вот куда ты толкаешь, - сказать?"
Что-то вспыхнуло в нём, он подошёл к ней, положил руку на круглое её плечо.
– Не лезь!
– крикнула она, стряхнув его руку, и покраснела так, что даже шея у неё налилась кровью.
– Поди к чёрту, - а то так и тресну наотмашь!
Выпрямилась и, поправив волосы руками, выпачканными в тесте и муке, стала седая.
В дверь вошёл Валек с Олей на руках, снял очки и, сверкая глазом, возгласил:
– Бог милости прислал...
– Пап-пап!
– закричала девочка.
Павел хотел взять её, но, вспомнив о том, где провёл ночь, угрюмо сгорбившись, пошёл мыть руки.
Целый день жена фыркала, а тесть неутомимо издевался:
– Что же, господин социал-политик, не жуёте пирог? Вы - жуйте, до победы рабочего сословия, когда у всех нищих пироги будут, - весьма ещё далеко!
– Вы бы не дразнили меня!
– неохотно отозвался Павел.
– Ведь ничего не выйдет из этого...
– Так. Верно!
– соглашался Валёк.
– Ничего не выйдет...
А через несколько минут - снова начинал:
– Сапожки ваши починил я - видели?
– Видел.
– Довольны?