Мориарти

— Именно. Всё промерено до дюйма. А потом пошло в ход второе сверло, чтобы продырявить кожух и обнажить выемки в замке. Работали профессионалы, но прежде они должны были стоять там, где сейчас стоим мы, и пометить для себя точное расположение замка.

— Возможно, у них был пособник в доме.

— Все, кто был в доме, отправились на тот свет, за исключением служанки. По моему мнению, взломщикам никто не помогал.

— Вы говорите «взломщикам», инспектор Джонс. Вы уверены, что их было больше одного?

— Абсолютно. Вот следы. — Он показал своей палкой, я посмотрел вниз и увидел следы двух пар ног, одна рядом с другой, они тянулись от стены в сторону дома. — Мужчина и мальчик, — добавил он. — Видно, что у мальчика лёгкая походка. Почти скачет вприпрыжку. А у мужчины отпечатки более глубокие. Он высокий, не меньше шести футов, и ботинки на нём не простые. Носок квадратный — видите? Он держался сзади, а мальчик нёсся вперёд.

— Мальчик тут уже бывал.

— Да, судя по походке, с местностью он знаком. И к кухне, заметьте, идёт кратчайшим путём. Вчера вечером, если не ошибаюсь, светила луна, но он не боялся, что его заметят.

— Знал, что все домочадцы спят.

— Мёртвым сном. Остаётся ещё вопрос, как он проник в дом, — думаю, забрался по водосточной трубе на второй этаж.

Этелни Джонс развернул скрытый в палке бинокль и принялся разглядывать верхнюю часть здания. Рядом с кухонной дверью и правда тянулась хлипкая водосточная труба, которой вес взрослого был бы не под силу. Возможно, поэтому Лавелль и не считал, что это — уязвимое место в его обороне. Но ребёнку вскарабкаться по такой трубе ничего не стоит, и вот он уже на втором этаже…

— Окна разболтаны, — продолжал Джонс. — Парень легко подсунул под раму нож и открыл окно. Потом спустился на первый этаж и открыл дверь сообщнику.

— Мальчик, о котором идёт речь… Это наш знакомый? — спросил я.

— Перри? Естественно. — Этелни Джонс опустил палку. — Обычно я не связываю детей с такими жуткими преступлениями, но я видел, как он обошёлся с вами. Видел его оружие. Он пришёл сюда. Я следовал за ним лично. Он вошёл в дом через садовую калитку, оттуда в кухню и увидел, что там готовят карри. Наверное, тогда-то он всё и подготовил, намереваясь вернуться со своим подельником вечером. Один вопрос всё равно остаётся. Почему Лавелль не сказал нам правду? Почему все они сделали вид, что мальчика здесь не было? Ведь на встречу с нами его послали они. Как иначе он мог появиться в кафе «Рояль»? Вот он вернулся, один — что было дальше?

— И почему, если Перри работал на Лавелля, он вдруг предал своего хозяина и помог его убить?

— Я полагал, тут некоторую ясность можете внести вы. Ваша работа в Америке…

— Могу лишь повторить то, что я уже говорил, инспектор. Американские преступники не останавливаются ни перед чем, чувство верности или преданности им неведомо. До появления на сцене Кларенса Деверо каждый действовал на свой страх и риск, никакого организующего начала не было. Да и сейчас все они — безжалостные злодеи, у которых нет ничего святого, и никогда не знаешь, чего от них ждать. В Нью-Йорке льют кровь по самым невразумительным причинам — как сегодня. Братья готовы вцепиться друг другу в глотку из-за последнего пустяка, в итоге один из них, а то и оба падают замертво. Сёстры — ничуть не лучше. Результат перед вами. Я пытался вас предупредить. Блейдстон-хаус — это только начало, только первый признак яда, который проник в кровеносную систему вашей страны. Возможно, это дело рук Деверо. То есть наш вчерашний визит — а ему наверняка стало о нашем приходе известно — убедил его: нельзя допустить, чтобы Лавелль заговорил. Не знаю. Меня от всего этого тошнит. Но, боюсь, пока мы докопаемся до истины, будет пролито ещё немало крови.

Оставаться долее в саду было бессмысленно, и без особой охоты мы вернулись в дом, превратившийся в склеп. На кухне всё ещё сидела Мэри Стэгг — единственная из домочадцев, кому судьба даровала жизнь, — но поведать нам ей было особенно нечего.

— Раньше я работала у мистера и миссис Блейдстон, — стала она рассказывать между всхлипами. — И скажу честно, господа, мне с ними было куда уютнее. Это была хорошая семья. С ними была полная ясность, никаких недомолвок. А потом мистер Блейдстон умер, было решено с начала года сдавать дом в аренду, и миссис Блейдстон убедила меня остаться.

Мол, ей будет спокойнее, что за домом свой человек присматривает.

Но мне американский господин сразу не приглянулся. Нрава был буйного, а уж выражался так, не приведи господь! Отродясь не слыхала, чтобы господа такое себе позволяли. Первой не выдержала наша повариха. Сказала — нет, терпеть такое не намерена. А потом и мистер Сайкс решил, что с него довольно, ему на замену пришёл мистер Клейтон, тоже не бог весть какой милый человек. Я уже говорила Энни — моей сестрице, — мол, надо и мне отсюда ноги уносить. И вот чем всё кончилось!

— Садовая калитка всегда была заперта? — спросил Джонс, когда служанка немного успокоилась.

— Всегда, сэр. Все калитки, все окна, все двери — всегда заперты. Едва мистер Лавелль сюда заехал, сразу стал новые порядки устанавливать. Всё под замком, всё задвинуто и защёлкнуто, каждый ключ в своём надёжном месте. К дверям никто снаружи не приближается, даже посыльный, пока мистер Клейтон не выйдет встречать. Когда мистер Блейдстон был жив, тут такие обеды да приёмы закатывали! В доме жило счастье. А за последние месяцы мистер Лавелль превратил его в тюрьму — да сам же и главный заключённый, потому что сидел тут, как сыч, и наружу не показывался.

— А миссис Лавелль? С ней-то вы общались?

Служанку будто током ударило, и, несмотря на обстоятельства, лицо её возопило об отвращении — в эту минуту я понял, как тяжело ей было в услужении у Скотчи и его свиты.

— Уж вы меня, сэр, извините, да только какая же она миссис Лавелль? Мы звали её «мадам», самое подходящее для неё название. Всё тут было не по ней, абсолютно всё, но мистера Лавелля она слушалась. Без его команды из дома ни на шаг.

— Посетители в доме бывали?

— Два господина иногда захаживали. Я-то их почти не видела. Оба высокие, ладно скроенные, брюнеты, один даже с усами. А в остальном — как две капли воды. Не иначе как братья.

— Лиланд и Эдгар Мортлейки, — пробормотал я.

— Вам имя Кларенс Деверо о чём-нибудь говорит? — спросил Джонс.

— Нет, сэр. Но был ещё один господин, которого они всё время поминали, хоть он никогда сюда не приходил, и говорили только тихими голосами. Его имя я один раз услышала — и запомнила навсегда. — Служанка смолкла, руки её теребили носовой платок. — Я проходила мимо кабинета, а мистер Лавелль как раз что-то говорил мистеру Клейтону… я так решила, что ему. Я же их не видела, а подслушивать возле кабинета — такой привычки у меня нет. Но у них шёл серьёзный разговор, тут я их и услышала. «Если заявится Мориарти, мы должны быть начеку!» — вот что сказал мистер Лавелль. Почему-то я его запомнила, а уж потом мистер Клейтон его снова приплёл, как бы шутки ради. Ты, говорит, Мэри, дверь открытой не оставляй, а то придёт профессор Мориарти и тебя схватит. Страшное имя, я, бывало, ложусь спать, а оно так в голове и вертится. Этот Мориарти весь дом держал в страхе — выходит, не зря они боялись, вон чем дело кончилось.

Больше Мэри Стэгг нам сказать было нечего, мы попросили её никому не рассказывать о том, что здесь произошло, после чего Этелни Джонс отправил её домой в обществе констебля. Женщина покинула дом с явным облегчением — едва ли она в нём ещё раз появится.

— Думаете, это дело рук Мориарти? — спросил я.

— Мориарти на том свете.

— Но остались его подручные, другие преступные авторитеты, члены его банды. Вы же видели, инспектор Джонс, как был убит Лавелль. Я понимаю так: это сигнал, предупреждение, написанное кровью.