Морис

Как это похоже на мистера Дьюси — перевирать факты! На свое собственное имя Морис откликнулся бы, но теперь ему захотелось солгать; он устал от бесконечной приблизительности, он слишком много от этого страдал. И он ответил:

— Нет, мое имя Скаддер.

Поправка вырвалась как первое, что пришло на ум. Она была готова к употреблению, и когда он произносил ее, он знал, почему. Но в миг просветления заговорил сам Алек.

— Это неправда, — сказал он мистеру Дьюси, — Скаддер — это я, и у меня есть серьезное обвинение против этого джентльмена.

— Да, ужасно серьезное, — заметил Морис и положил руку Алеку на плечо так, что пальцы касались шеи. Он сделал это просто потому, что ему хотелось это сделать, а не по какой-то другой причине.

Мистер Дьюси ничего не понял. Лишенный подозрительности, он принял это за неуклюжую шутку. Темноволосый молодой человек, такой приличный с виду, не мог быть Уимблби, раз он утверждает, что он не Уимблби. Мистер Дьюси сказал:

— Простите, сэр, со мной редко случаются подобные ошибки, — и затем, решив доказать, что он не старый дурень, он обратился к умолкнувшей паре на тему Британского Музея: это не просто собрание редкостей, но место, в которым каждый может почерпнуть… э — э… стимулирующее место… оно вызывает вопросы даже у маленьких мальчиков… на которые и отвечает… без сомнения, не всегда адекватно — покуда терпеливый голос не позвал:

— Бен, мы ждем.

И мистер Дьюси присоединился к жене. Когда они отошли, Алек отбежал в сторону и взмолился:

— Все нормально… Я больше не буду к тебе приставать.

— Куда ты собираешься пойти со своим серьезным обвинением? — спросил Морис, внезапно став грозным.

— Не знаю. — Алек обернулся на Мориса, и его румянец выделялся на фоне совершенных, но бескровных античных героев, которые никогда не знали ни смущения, ни бесчестья. — Не беспокойся, теперь я тебе не сделаю ничего плохого, ты слишком смелый.

— К черту смелость, — огрызнулся Морис, впадая в гнев.

— Дальше это никуда не пойдет… — Он хлопнул себя по губам. — Не знаю, что на меня нашло, мистер Холл. Я не хотел сделать вам ничего плохого и никогда не делал.

— Ты меня шантажировал.

— Нет, сэр, нет…

— Шантажировал.

— Морис, послушай, я только…

— Так значит, я Морис?

— Ты называл меня Алеком… И я ничем не хуже тебя.

— Не нахожу! — Наступила пауза; затишье перед бурей; затем он разразился потоком слов: — Господи, если бы ты выдал меня мистеру Дьюси, я бы тебя уничтожил. Быть может, это обошлось бы мне очень дорого, но я раздобыл бы денег, а полиция всегда на стороне таких, как я. Ты еще не знаешь. Мы бы упекли тебя в тюрьму за шантаж, а уж после… я бы пустил себе пулю в лоб.

— Убил бы себя? До смерти?

— Потому что к тому времени я понял бы, что люблю тебя. Слишком поздно… все, как всегда, слишком поздно. — Стройные ряды статуй зашатались, и он словно со стороны услышал свой голос: — Я ничего не замышляю, но давай выйдем на улицу, здесь я не могу говорить.

Они покинули огромное душное здание, миновали библиотеку — как утверждают, всеобъемлющую — ища темноты и дождя. На портике Морис остановился и горестно промолвил:

— Ах да, совсем забыл. Твой брат.

— Он в доме у отца… не знает ни слова… Я только грозился.

— И шантажировал.

— Ничего ты не понял… — Он протягивал Морису его записку. — Возьми, если хочешь… Мне она не нужна… И не была нужна… Ведь это конец.

Но это был еще не конец. Не в силах расстаться и не ведая того, что будет дальше, они шагали, бранясь, в последнем мерцании скверного дня; ночь, всегда одна в своем роде, наконец опустилась, и Морис вновь овладел собой и смог посмотреть на новую материю, которую обрела для него страсть. На пустынной площади, у ограды, какими опоясывают иные деревья, они встали, и он начал обсуждать их коллизию.

Но если он становился спокойнее, то другой свирепел. Мистер Дьюси словно установил между ними некое переходящее в ярость непостоянство, так что один принимался бить сразу же, как другой бить уставал. Алек сказал со злостью:

— Когда я ждал в лодочном сарае, дождь лил еще сильнее и было еще холодней. Почему ты ко мне не пришел?

— Запутался.

— Что-что?

— Тебе пора знать, что у меня всегда путаница в голове. Я не приехал и не написал потому, что хотел избавиться от тебя, сам того не желая. Ты не понял бы. Ты продолжал тянуть меня назад, и я страшно испугался. Я чувствовал твое присутствие, когда старался впасть в сон у доктора. Ты следовал за мной неотступно. Было ясно: меня терзает некое зло, но я не знал, какое, и внушил себе что это ты.

— И что это было за зло?

— Сама ситуация.

— До меня не очень-то доходит. Почему ты не пришел в лодочный сарай?

— Мой страх… И твоей бедой тоже был страх. После игры в крикет ты позволил себе меня бояться. Вот почему мы старались сбить друг друга с ног, и сейчас стараемся.

— Я не взял бы у тебя ни пенса, я не повредил бы даже твоего мизинца, — проурчал тот и забарабанил пальцами по прутьям, отделявшим его от деревьев.

— Однако ты по-прежнему упрямо стараешься причинить мне боль, хотя бы словом.

— Почему ты сказал, что любишь меня?

— А ты почему назвал меня Морисом?

— Ах, давай прекратим разговоры. Вот… — и он протянул ладонь. Морис пожал ее, и в тот момент они познали величайший триумф, какой доступен простому смертному. Физическая любовь подразумевает противодействие, будучи по существу панической, и Морис теперь понимал, насколько естественным было то, что их примитивная вольность в Пендже должна была навлечь опасность. Они знали друг о друге слишком мало — и слишком много. Отсюда страх. Отсюда жестокость. И он радовался, потому что осознал бесчестье Алека через свое собственное бесчестье — явив, не в первый раз, гений, что прячется в измученной душе человека. Не как герой, но как товарищ должен был он встретить пустые угрозы и обнаружить за ними ребячество, а за ребячеством что-то еще.

Вскоре заговорил второй. Спазмы сожаления и раскаяния сотрясали его; он был похож на человека, отрыгивающего яд. Затем, обретя здравие, он начал рассказывать другу все, уже не стесняясь. Он говорил о своей родне… Он тоже был неразрывно связан со своим классом. Никто не знал, что он в Лондоне: в Пендже думали, что он отправился к отцу, отец думал, что он в Пендже — это было трудно устроить, очень трудно. А теперь он должен ехать к отцу, повидаться с братом, с которым плывет в Аргентину. Его брат связан с торговым делом, и брата жена. Алек немного прихвастнул, как все, чье литературное образование недостаточно. Он выходец из уважаемой семьи, повторял он, он не кланялся никому в жизни, только не это, он ничем не хуже любого джентльмена. Но во время своего хвастовства рукой он все крепче сжимал ладонь Мориса. Они заслуживали такой ласки — ощущение было непривычным. Слова оборвались слишком резко, чтобы вновь начать. Алек решил рискнуть.

— Останься со мной.

Морис пошатнулся, и их мускулы сжались. К тому моменту они уже сознательно были влюблены друг в друга.

— Будь со мной в эту ночь. Я знаю место.

— Не могу, у меня назначена встреча, — вымолвил Морис, и сердце его неистово билось. Официальный ужин того сорта, что обеспечивал работу их фирме и который невозможно было пропустить. Он почти забыл об этом ужине. — Сейчас я должен тебя покинуть и переодеться. Но послушай меня, Алек, будь благоразумен. Мы встретимся в другой раз, в любой день.