Московский гость
Шрифт:
– Но ты даже не умылся, - укоризненно заметила Соня, присаживаясь к столу.
– Я брызнул себе в лицо водой из графина, - с едва уловимой иронией ответил писатель.
– И откуда взялось кофе?
– Горничная принесла...
Равнодушный ответ, шуршание газеты. Могло быть и так, как он говорил, но Соня Лубкова осталась при подозрении, что он не умывался вовсе, а кофе взял прямо из воздуха, и не думая звать никакую горничную. Хотя Шишигин не рассказывал ей фантастических историй и не творил на ее глазах чудес, та атмосфера таинственности, которой он себя окружал, появляясь словно из пустоты и в пустоте же исчезая, укрепляла ее убежденность в его нечеловеческом происхождении. В последнее же корнями уходит и его незаурядный литературный талант, и это в особенности восхищало
– Мы пойдем на этот праздник?
– спросила она и, поскольку Шишигин не спешил с ответом, продолжила: - Что за праздник, я не пойму. С чем он связан? В чем его истоки? Бог с ним. Скажи лучше, чем мы займемся.
– Займемся любовью, - ответил Шишигин.
Соня с изумлением посмотрела на него.
– Зачем же ты оделся как на парад?
– А долго ли раздеться?
– И ты, ты... хочешь этого... хочешь меня?
– смущенно, страдальчески пробормотала девушка.
Шишигин скомкал газету и бросил ее на пол. Он был в черном костюме какого-то эстрадного фасона, как будто собирался музицировать в филармонии, в лакированных штиблетах, как всегда прилизанный, выхоленный и пустой. Он устремил на девушку взгляд выкаченных, словно лишенных век глаз и с медленной улыбкой на бескровных губах проговорил:
– Ты ясновидящая, сама говорила. Вернее, тебе говорили люди, открывшие твои завидные дарования. Ты поверила и посвятила меня в свою веру. У тебя феноменальные способности, сверхъестественные.
Острая жалость к самой себе охватила Соню Лубкову. Он произнес эти слова так бездушно, - мало того, что он не верил в ее феноменальные способности, он ни в грош не ставил и те скромные дарования, которые признавал за ней.
– Почему ты смеешься надо мной?
– пролепетала Соня со слезой в голосе.
– Ну да, мы, люди, бываем смешны... мы выдумываем себе всякие утешения, а эти способности, о которых ты упомянул, для меня большое утешение... даже если они не так уж и сверхъестественны... А что я могу поделать, если есть нечто, чего я не в состоянии разгадать и постичь? Гадать на кофейной гуще, вертеть столы и вызывать духов все-таки проще, чем иметь дело с чем-то по-настоящему необъяснимым. Но я восхищаюсь... Понимаешь ты это? Я не могу постичь, но я восхищаюсь, преклоняюсь! И я читала тебе свои стихи...
– Хорошие стихи, - вставил литератор.
– Ну не надо, ты шутишь, опять твои насмешки! Даже если ты действительно находишь мои стихи хорошими, ты все равно не признаешься в этом, не скажешь об этом серьезно... А они о высоком... Я и стремлюсь к высокому! Но ты... ты обрываешь мне крылья, как мотыльку, который летит на пламя, на огонек фонаря...
Шишигин с некоторым нетерпением перебил:
– Почему же ты не видишь, при твоих-то дарованиях, чем ты рискуешь?
– А чем я рискую?
– Знаешь, эти полеты к высокому, на пламя, на огонек, они далеко не всегда кончаются благополучно. И если тебе недостает мудрости, чтобы понимать это, то должны были по крайней мере помочь разобраться в ситуации твои сверхъестественные способности...
– Послушай, ты меня пугаешь, ты как-то странно, как-то загадочно говоришь. К черту сверхъестественные способности! Может, у меня и нет их, как нет мудрости.
– Ты даже не сказала нет, когда я предложил тебе заняться любовью...
– Ну и что?
– воскликнула Соня.
– Что из этого? Не сказала нет... А разве ты предлагал заниматься любовью? Ты сообщил мне, что мы займемся ею, вот и все.
– А ты не сказала нет.
– Я непременно должна была сказать нет? Но почему?
– Я не говорю, что ты должна была сказать нет.
Я просто констатирую факт. Я предложил тебе заняться любовью, и ты не сказала нет. Таков факт.– И что из этого факта следует?
– Очень многое. И прежде всего то, что ты сейчас сидишь напротив меня и думаешь: скоро займемся любовью, он предложил мне...
– Начнем с того, - с досадой перебила поэтесса, - что ты не предлагал, а только объявил...
– Но я объявил так, что это можно было истолковать как предложение.
– В таком случае, то молчание, которым я обошла твое предложение, можно истолковать как отказ, как нет.
– Ты не хочешь меня? Меня, своего возлюбленного?
– Я хочу, чтобы ты относился ко мне серьезно. Хватит с меня дурака Макаронова, этого клоуна... Я хочу, чтобы ты любил меня.
– Почему же ты отказала мне, сказала нет?
– Но послушай...
– Ты произнесла это роковое нет, не подумав, просто наугад, из каприза, а не потому, что тебя постигло озарение и ты прозрела будущее.
До подобных издевательств над ней он еще не доходил, и в сердце девушки закралось беспокойство. Как всегда отчужденный, бездушно распущенный и исполненный презрения, Шишигин все же вел себя в это утро немного по-новому, словно бы на что-то намекал или втягивал ее в некую игру.
– Ты что-то скрываешь от меня?
– спросила Соня.
– Всему когда-нибудь приходит конец, - ответил он с тонкой усмешкой. Не исключено, что литературная слава Шишигина будет греметь в веках, но сам Шишигин исчезнет, канет в лету, словно его и не было никогда.
– Но всех нас ждет такая участь...
– Однако то, что Соня Лубкова принимает с должной покорностью, заранее воображая себя мраморным скорбным ангелом на собственной могиле, Шишигина, непокорного и самолюбивого, возмущает как гнусная несправедливость.
– Да, но посмертная слава... это же великолепно! Чего еще желать писателю? Ты весь уйдешь в нее, будешь жить в ней... Да и почему ты вообще заговорил об этом? Ты не исчезнешь без следа... как это может быть? Ты, которого я называю другим...
Шишигин встал, приблизился к зеркалу и внимательно посмотрел на свое отображение.
– Учащается пульс... холодеет кровь... немеют члены... развивается необузданная сила...
– Тебе плохо?
– с тревогой спросила Соня, вдруг ощутив какую-то скрытую серьезность происходящего.
– Я - первый! Буду примером...
– Он вернулся на прежнее место за столом.
– Разреши мне сесть тебе на колени, - попросилась Соня вставая.
– Я успокою тебя. Ты вбил себе в голову какие-то странные мысли. Почему именно сегодня?
– Шишигин не уклонялся, и она, сев на его колени, положила руки ему на плечи.
– Сегодня тебе что-то не по-душе? Скажи правду... Я сегодня нравлюсь тебе меньше? Знаешь, Макаронов, считая своим долгом унижаться предо мной и разыгрывать из себя клоуна в моем присутствии, тем самым вполне определенно держал меня за дурочку. А я такая... ему и не снилось... моя серьезность, мой романтизм, моя глубокая философичность... все это я отдам тебе! Девушки всегда ждут своих принцев, я ждала тебя. Ты пришел, мой принц... О, видел бы ты, какой у тебя сейчас глупый вид! Что же тебя мучит? Глядя на тебя, невозможно угадать, сколько тебе лет. Но все равно ты мой, я все отдам тебе, тебя не отдам никому...
Так лепетала Соня Лубкова, а Шишигин молчал, смотрел на ее шевелящиеся губы и ничего не видел. Это и навело Соню на мысль, что в неизвестных ей страданиях ее друг оскудел разумом. И в самом деле вид у него был довольно глупый, странные изменения произошли в его лице, но объяснялись они отнюдь не упадком умственной деятельности, а гораздо более значительными причинами. Ни привычного лоска, ни мыслящей и чувствующей интеллигентности не осталось на том лице, все вдруг с бредовой суетностью и шероховато, с унылым скрежетом посыпалось в клочья и крошки, между которыми залегли глубокие и страшные трещины, морщины безводной пустыни, истощившейся, усохшей жизни. Среди этого вымирания еще только невидящие глаза Шишигина, устремленные перед собой на грудь льнущей к нему девушки, продолжали жить, они не видели Соню, но видели что-то большее и были полны какой-то жалобной детской грусти.