Москва – Ерофеево

Мне выделяют кровать у самой стены. Я сжимаюсь в комок, слёзы льются из глаз. Любимый любимый, посмотри, до чего я докатилась.

Голая девушка открывает глаза и смотрит на меня через всю палату. А потом говорит «Она плачет потому, что боится. Её пугает жизнь, которая её сюда привела». Чертовски верно, незнакомка, чертовски верно.

А затем она рассказывает всей палате вот такую историю «У меня был котик, он жил в деревне. Я приехала туда и нашла у него блошку. А потом еще одну. Мне сказали, что котику можно смазать головку керосином, и тогда все блошки уйдут. Я столько керосина налила ему на голову, что он выпрыгнул с 4 этажа и спрятался в подвал. Он еще пожил немного. Два дня. А потом сдох.»

Девушка заплакала. Я плакала тоже. Пришли медсёстры с поста – пожилые милые дамы, принесли с собой для меня шприц со снотворным. И я, закрыв глаза, отдала себя на милость всепоглощающей темноте, впервые за долгое время погружаясь хоть и не в здоровый, но глубокий сон.

И всё закончится вот здесь

В большом доме на тысячу окон

И все закончится на мне —

Одном из тысячи стёкол.

Я больше не увижу тебя,

Твой взгляд, твой смех и объятья.

Я больше не буду, скуля,

В надежде звать тебя, звать я…

Глава четыре. 6 февраля.

На следующий день было знакомство с врачом. Медицинский персонал здесь всех называет «девочки». Мой врач проводила меня до своего кабинета, поговорила со мной. В другую клинику, с более свободным режимом с моими порезами нельзя, говорят, что там почти как в санатории. Назначили уколы и по 1/2 таблетки снотворного на ночь.

Была беседа с психологом. Много плакала – вытаскивать из себя события произошедшего было очень больно. Все говорят, что это Он плохой, но разве если бы я была хорошей, он сбежал бы от меня? Это все я, никчемная старая уродина.

Здесь очень не хватает музыки. Спасаюсь тем, что у себя в голове напеваю любимые песни.

«Останемся здесь

В невыносимо полной

Пустоте,

Где нет ни книг,

Ни стереосистем.

Остановить бег

И, наконец,

Прижать тебя к себе

В дали от чаек…» 2

Меня перевели в палату номер два. А на подушке номер 22. Везде двоечки, мое любимое число. Забавно. Разрешили забрать очки, книги и, пока никто не видит, я, воровато оглядываясь, спрятала фигурку порга в карман тёплой кофты.

2

группа ZOLOTO, песня «Останемся здесь»

Рядом со второй палатой реанимация. В ней всегда закрыты двери, и там кричат. В прошлую среду там был только один мужчина, он кричал как кит несколько раз в день. Пару дней назад появилась женщина – она кричит утром и вечером. Лежа в относительной тишине вечерней палаты я прислушивалась к этим крикам и пыталась выявить какую-то закономерность этих звуков. По минутам или хотя бы, по времени суток, но нет. Крик, не привязанный к движению минутной стрелки, свободный от хлопков дверей и разговоров вокруг, разливался по коридору, натыкался на преграды в виде растений, влетал в дверные щели палат и будоражил тех, кто ещё способен сопротивляться наркотическим снам.

Я тебя увидела

Ты и правда такой

И вонь от тебя

Тащилась,

Как из пасти собачьей.

Заблудившийся гений,

Трусливый герой,

Хрупкий маленький зай -

Не иначе.

Я увидела так,

Будто я не во сне,

Я учуяла запах -

Какое блаженство

Утопать в реальном,

Хоть и дерьме,

Чем каждое утро

В твоём совершенстве.

Глава четыре. 7-10 февраля.

Мне несколько раз в день делают уколы. Сил хватает лишь на то, чтобы сходить в туалет и доползти до столовой за чаем. В голове отчаянные мысли, горячие и тяжёлые. Я больше никогда не прикоснусь к Нему. Не потрогаю его волосы, не смою бережно и трепетно свою кровь с его бёдер. Не уткнусь носом в трепетную ямочку ключиц. И не увижу, как он любуется мной. Никогда. Никогда. Никогда. Никогда. Все это теперь – только в прошлом. А я – застрявшее в настоящем недоразумение. Он даже не знает, где я. Потому что к чему? К чему Ему такая как я? Утренняя истерика обычно сменяется апатией. На завтрак ем йогурт, который привезли родители. Пью чай. Здесь кружки из пластика, а тарелки – металлические миски. Вилок и ножей нет. Кашу, суп, второе – все приносят в больших вёдрах. И ты, выполняя роль своеобразного конвейера передаёшь тарелки с горячей едой до края стола. И с отвращением смотришь в свою тарелку.

Глава пять. 11 февраля.

Скучаю по Нему невыносимо. Таблетки снимают кокон отчуждения и защитные барьеры, в которые загоняет тебя разум. И все воспоминания сыпятся, сыпятся, сыпятся на тебя градом в твоей голове, ранят, восхищают и болят. Я никогда этого больше не испытаю. Все, что мне осталось – это моя память о Нем. О нас. О себе, счастливой и радостной с Ним. О ванной в прованском стиле. Запахе вербены и чёрного чая, остывающего на подоконнике. Его ногах под моими, мокрых, голых, нежных. И аромате свежего молодого камамбера. И о том, как Он улыбался мне, а я отводила непослушную чёлку, отросшую, с любимого гениального лба.

Здесь заметен прямо-таки культ еды. Это одно из самых любимых развлечений здесь – обсуждать, кто кому и что привёз, делиться этим друг с другом и есть. Как во всех это помещается? Мой аппетит так и не вернулся. По-прежнему тошнит от еды. От себя. Цепляюсь за общение с тобой, дневник, как за маяк. Познакомилась с М. Она угостила меня конфеткой, которых у неё бесчисленное множество. Высокая, с широкими бёдрами и печальными, беспокойными серыми глазами, она первая, с кем я решилась посидеть в столовой. С ней хорошо молчать.

Сегодня был врачебный обход. Мне добавили уколов, чтобы поднималось настроение и появился аппетит. Сейчас стало лучше тем, что мысли становятся яснее. Хоть немного.

Доктор разрешила переехать в соседнюю палату к М. После тихого часа соберу свои вещи и переберусь к ней. Очень хочется кофе с молоком, какого-нибудь капучино или хотя бы пакетика 3 в 1. Но кулера с горячей водой здесь нет, лишь два раза в день наполняют небольшой термостат кипятком и запускают настрадавшихся по чаю бедолаг в столовую. Если ты будешь в очереди хотя бы пятым, тебе повезло. Если нет – жди следующей порции кипятка.

Периодами мне хочется плакать. Когда наваливается реальность и осознание неизбежности случившегося. И я лежу, смотрю в потолок. Плачу. Выплакиваю всю свою боль.

После переноса своих скудных пожиток, М. попросила расчесать ей волосы. Это одно из тех взаимодействий с людьми, на которое я готова. Волосы М., свободно распущенные по спине, мягкие и светлые, излучающие тепло. Я вожу расческой по прядям, и кажется, что разглаживаются не только волосы, но и мои мысли. Струятся единым потоком, волной памяти, волной ощущений. Мягким коконом охватывает меня на мгновение умиротворения, и в нем светлое пятно, как сияние маяка – Олег. Я скучаю по тебе. Не знаю, насколько это правильно в наших отношениях, но отрицать очевидное смысла не вижу. И меня очень волнует, изменится ли твоё отношение ко мне, когда я выйду отсюда. Ведь я стану другой. Совсем другой. Искореженной, с вынутой сердцевиной, с выжженными привычками. Я уже не буду тем глубоким человеком, что привлекал тебя своим взглядами, суждениями, оценкой людей. От меня останется лишь скелетик, будто птичий, моего внутреннего я. А вся плоть, сгоревшая в кострище бессонных ночей с 8 декабря по 3 февраля, добитая медикаментами и самоистязаниями, уже никогда не нарастёт обратно.