Мост

— Да что ты знаешь? — возмутился чернявый молодой солдат Ахтем-Магар. — Мы ушли по решению полкового комитета… Не самовольно…

— Керенский не пускал? — опять вмешалась Анук. — А Ленин? Ленин распорядился или вы никого не признаете?

Солдаты растерянно переглядывались.

— Э, да что вас спрашивать! — возмутилась Анук. — Ни о чем вы не думаете, ничего не ведаете. Мы с Микки пичче и впрямь больше вас разумеем. Сам Ленин подписал Декрет о мире, потому что трудовые люди хотели мира. Но я вот о чем хочу вас спросить: готовы ли вы, как Симун пичче или Салдак-Мишши, защищать Советскую власть от врагов? Или попрячетесь за бабьи юбки?

— Ай и вредная ты, Анук, — криво ухмыльнулся Киргури. — Мы тоже кое-что знаем. Симун и Мишши ушли в Красную гвардию, а нынче для защиты Советской власти создается Красная Армия. Но в нее тоже пока записывают только добровольцев. И ко мне на румынский фронт дошла весточка из России о Советской власти — мы всем полком подались домой. А на одной большой станции, уже здесь неподалеку, вдруг видим: в одну минуту осталось солдат только полвагона, и меня со всеми вынесло наружу. И гляжу я: огромная толпа собралась, а посреди один стоит на голову выше всех. Слышу, этот Улып что-то говорит, размахивая руками. Зашел я с подветренной стороны и услышал последние слова. И навсегда их запомнил: «И если все мы будем удирать до дому, то кто же тогда станет защищать землю и мир от бар и богатеев, а нашу власть Советов от кровных ее врагов — буржуев и помещиков? Слушай, солдат, сын земли русской! — заговорил он еще громче. — Тебя опять хотят закабалить. Но ведь ты теперь не бессильный — у тебя в руках ружье! Ты не одинок — мы все заодно — вон какая мощь! Ты прозрел: знаешь, куда идти! И у нас теперь есть надежный поводырь — большевистская партия! Есть у нас великий Ленин, вождь рабочих, солдат и крестьян! Так поверни, солдат, свое ружье против вековечных своих врагов, встань грудью на защиту Советской власти, записывайся добровольцем в Красную Армию трудового народа…» — Кургури умолк.

Анук, повернувшись к нему, нетерпеливо спросила:

— Ну и как? Что было дальше?

— Больше половины солдат записалось в Красную Армию, — ответил Киргури упавшим голосом.

— А ты? Какими глазами смотрел ты вслед уходящим? Ты, значит, Киргури, сын бедняка — деда Ермишкэ, бежал без оглядки с остальными домой!

— Ну, тогда не записался, — упрямо сказал Киргури. — А надо будет, и запишусь.

Солдаты один за другим опускали глаза под вопросительным взглядом Анук. Лишь чернобровый сосед Анук — Ахем-Магар, вместо того чтоб смутиться, улыбнулся ей: здорово, мол, просветил тебя твой Салдак-Мишши…

У лавочника Смелякова собрался другой мужской улах. Хаяр Магар, Пуян-Танюш, Мирской Тимук были его постоянными посетителями. Сюда захаживал и Замана Тимрук, затаивший обиду на Михаила, забывшего дом отца; за две недели, пока жил в родном селе, ни разу не навестил Микки старшего брата. Бывал у Смолякова и Летчик-Кирюк…

В этом кулацком улахе шли другие разговоры. Недавно Смоляков в Кузьминовке встретился с Белянкиным. Тот обещал приехать в Каменку и провести новые выборы в Совет, приказал подготовить четырех кандидатов из Чулзирмы. Смоляков обнадежил вожака эсеров. Однако в его улахе не было полного ладу. Хаяр Магар возмутился от одного упоминания о Павле Мурзабае.

— Но он же друг Белянкина, — Смоляков разгорячился. — Фаддей Панфилович уважает его. Не ко мне и не к тебе заезжает в Чулзирме, а только — к нему, Мурзабаю.

Танюш поддакнул Смолякову, и было решено пригласить Павла Ивановича. Мирской Тимук, на которого было возложено уговорить родственника, вернулся сконфуженный:

— Шуйтан! Захохотал, как сумасшедший, и пустил в меня без слов пустой бутылкой!

— Что я говорил! — торжествующе выкрикнул Хаяр Магар. — Конченый он человек. Пьяница. А племянник его — большевик, воевал против Дутова.

— Мурзабай о Назаре тоскует, — заступился Смоляков. — А может быть, ты прав — с изменой племянника смириться не может.

— А я, может, о царе тоскую! — вскипел Магар. — Еще неизвестно, кем стал его сын. Может, тоже большевиком…

— Господь с тобой! — вскричал Смоляков. — Чтоб Назар стал большевиком! Да скорей Ольховка вспять потечет!

Но Магара нельзя было унять. Он возгордился: сын его Митти — теперь гвардеец Самарского эсеро-максималистского губисполкома. Не одобряемый большевиками губисполком опасался самарских рабочих, и была создана охрана из кулацких и купеческих сынков — от каждой волости по пять добровольцев. Чее Митти был зачислен Белянкиным в пятерку от Кузьминовской.

Смоляков посмеивался про себя над Магаром. Он не пустил бы своего сына в Самару, пока там верховодят большевики. Да и сам Саиька не такой дурак, чтоб идти на рожон!

О том, кого выбирать в Совет, в кулацком улахе условились довольно быстро.

— Представляем все слои населения, — смеялся Смоляков, оставшись вдвоем с Магаром. — Я, стал-быть, от самостоятельных хозяев, Замана-Тимрук — середняк, брат у него — большевик, а Летчик и Мирской — от бедноты и батрачества.

— Не хвались, едучи на рать, — пробормотал чем-то недовольный Магар. — Посмотрим, как оно на деле выйдет.

«Ты сам не прочь заправлять селом, — размышлял Смоляков, провожая своего закадычного дружка, — да вот беда: бодливой корове бог рога не дает!»

…В улахе фронтовиков сложился штаб: Анук, Киргури, Ахтем-Магар и Шатра Микки. Анук узнала у Надали об улахе Смолякова — выболтал легкомысленный супруг — Летчик.

Бывшие фронтовики решили на собрании в Сухоречке выдвинуть кандидатами в Совет Вись-Ягура, Шатра Микки, Киргури и хозяйственного мужичка Кирилэ. Долго спорили о Вись-Ягуре: надежный ли, с анархистским душком, якшался с куштанами. Киргури хвалил Вись-Ягура, Анук поддержала:

— Молодых могут призвать на фронт, а Вись-Ягур не очень-то молод. Зато он пригодится тут. На кулаков Ягур в обиде: обманули они его. А Радаев с лаской к нему подошел, Симун иичче — веселостью расположил, а Осокин Мишши вел с Ягуром серьезные беседы. И ты, Киргури, подобрей будь с ним, подготовь заранее, скажи, мол, доверяем тебе…

Тражук, получив от Семена письмо из госпиталя, решил зайти к Анук. Она доводилась двоюродной сестрой Семену и, встречая Тражука, часто спрашивала, нет ли от брата писем, вскользь упоминала и о Салдаке-Мишши. А тут и Михаил написал Тражуку из отряда, преследующего Дутова.

У Анук он застал солдатское сборище и намеревался незаметно улизнуть. Анук выскочила за Тражуком в сени, затащила обратно в избу, заставила оба письма прочитать вслух. Тражук с этого дня стал постоянным гостем в улахе фронтовиков.

Чулзирминские бедняки пришли на собрание дружно.

Анук смело прошла вперед.

— Глядите, баба заявилась на сходку! — перешептывались старики.

До слуха Анук дошли слова неодобрительного удивления, и она выкрикнула:

— Мужа моего убили на войне! Стал-быть, я сама и должна голосовать за Советскую власть. И другим вдовам не мешало бы прийти на собрание.

Белянкин, узнав, что боевая бабенка — дочь учителя Ятросова, поклонился ей и подал руку, удивив бородачей.

Ах, не знал Белянкин, что за штучка дочка «надежного эсера Ятросова»!

— Неимущий, да к тому же еще — фронтовик, — сказал Смоляков, рекомендуя в сельский Совет Летчика.

— Бедная Надали! — перебила лавочника Анук. — И надо же ей было брать в дом такого невезучего. Что это ты, Кирюк, позарился в именье Киселева на трюмо. А правда ли, что жена разбила зеркало о твою голову? Говорят еще, что ты матросскую форму купил на базаре? Может, врут?