Мост

— Карателей боюсь, Назара Палыча боюсь.

— Где он? Ты его встречал? Почему ты его боишься?

Санька без утайки рассказал, как он убежал от Назара после того, как выскочил через окно в городе, опасался, что каратели за ним следят, поймают, посадят в тюрьму… Поэтому и в село сразу не вернулся, а отправился жить в монастырь — под городом: уж много лет назад брат Санькиной матери постригся в монахи. Санька скрывался в монастыре от карателей. С ним частенько беседовал игумен, и когда Санька понял, что его готовят в монахи, он удрал и оттуда.

Мурзабай выслушал всю эту невыдуманную историю как смешную сказку.

Но его волновала мысль о сыне.

— Значит, ты так и не знаешь, где теперь Назар? — спросил он и тут же, представив Саньку в клобуке, громко расхохотался. — Ты так много бегал и скрывался, что теперь тебе осталось одно: бежать в лес, к красным.

Беседа с Зар-Ехимом Мурзабая не развлекла. Тот долго рассказывал о жизни в городе, но о чем-то главном умалчивал…

— Постой, — Мурзабай перебил Ехима. — Ты говоришь, Назар повел в Мокшу отряд в пятьдесят человек… В Мокше, выходит, вы избивали невинных людей?

— Павел мучил, я же спрятался. Я сказал, что у меня заболел живот… В село ворвались красные…

— Значит, своими глазами ты не видел, что там было дальше? Не знаешь, кого убили, кого в плен взяли?

У Зар-Ехима глаза забегали по сторонам.

— Его большевики не убили, — сказал он, запинаясь, — связали и увезли в лес…

Мурзабай насторожился.

— Кого, кого не расстреляли? — спросил он, стараясь не выдать волнения.

— Вашего благородия, Назара Палыча…

— Откуда знаешь, если сам не видел? — выдохнул Мурзабай.

Одна чувашка-мордовка сказала. Я, как только стали стрелять, спрятался в подпол. На второй день меня выпустила мордовка, сказала: беги, пока в селе нет ни красных, ни белых.

Мурзабай не стал слушать дальше болтовни Зар-Ехима, вышел во двор.

Тимук, словно ожидавший хозяина, тут же подбежал к нему.

— Сейчас же запрягай пару в тарантас, поедем в Хурнвар, — распорядился хозяин — голос его дрогнул.

10

Отряд пополнился тремя женщинами. Нюра Федунова — девушка с Заречья — скрывалась на безымянном разъезде, где партизаны остановили поезд. Нюра, в свое время ушедшая на фронт с отрядом Радаева, была участницей нескольких сражений. Но воевать с белыми она отправилась не из революционных побуждений, лишь заодно с подругой — сестрой милосердия — Лидой Черкасовой. Нюра не смогла с отрядом Блюхера двинуться дальше — в оренбургские края, — была в одном бою тяжело ранена… Знакомство с комиссаром Кобозевым и другими деятелями революции заставили ее смотреть на жизнь новыми глазами.

…Семен в тот день, когда в отряде неожиданно появилась Нюра, не отходил от нее. Обрадованный, что вдруг она нашлась, он сразу почувствовал: Нюра его избегает. «Людей стесняется. Тут же много односельчан», — объяснял себе он ее невнимание.

Нюра радовалась встрече со своими земляками и соседями и провела вечер с ними, явно не желая оставаться с Семеном наедине.

И все же Семен сумел отозвать любимую девушку в сторону.

Однако Нюра продолжала держаться отчужденно, даже не поднимала на Семена глаз.

Семен решил идти напропалую и все-таки сказал, что крепко ее любит, но девушка промолчала, только ласково посмотрела на него и потом снова опустила голову.

Семен молчал, невольно отыскивая изменения на лице возлюбленной. Нет, Нюра не постарела. Да и было-то ей всего двадцать три года. В селе ее считали бы старой девой… Нет, она была прелестна. Семену казалось: прежде она походила на зазеленевшую молодую ивушку, а теперь — на молодой тополь, в тени которого можно отдохнуть. Тут же невольно вспомнилась жена — Плаги. Та — и не обжигает и озябнуть не дает. А эта — совсем другая: от нее то в жар бросает, то в дрожь… Сейчас вот, кажется, дрожать заставит: спрятала свои карие глаза под ресницами. И сразу все вокруг снова заволокло тучами.

— Глупые, наивные были мы с тобой, Семен Тимофеевич, — наконец промолвила она. — Нельзя теперь нам быть вдвоем. Живую душу загубим, Не только жена. У тебя еще сын! Другая душа! Что он, при живом отце будет сиротой расти? И ты не задумываешься над этим? Свобода не дает нам права творить подлости. Если ты думаешь только о себе, тогда ты не коммунист, а анархист, — сказала она наивно. — Так учат настоящие революционеры. Ты сейчас сражаешься за народное счастье, в то же время готов доставить горе другим, а эти другие — твои ведь родные люди. Для нас новая жизнь уже наступила, но для твоей жены нет еще. Лет десять — пятнадцать спустя, может быть, и будет все проще, и она бы поняла… А сейчас посмешищем людей станет — хоть в Чулзирме останется, хоть в свою деревню вернется… — И Нюра посоветовала Семену сейчас же написать жене.

Девушка старалась оставаться спокойной, но ее волнение выдавал дрожащий голос…

Семен надвинул фуражку на лоб и остался сидеть на траве. Нюра так с опущенной головой и направилась к табору. Семен не заметил, что девушка вытерла концом платка слезы… Да если бы и видел, это ничего не изменило бы.

Вскоре в табор прибыла Анук, да еще и вместе с Олей.

Партизаны радовались, что в таборе теперь звучат и женские голоса. Несколько встревожился комиссар — вдруг из-за «длинных волос» размякнут души солдат, между мужчинами возникнут ссоры, и еще боялся, что своей дерзкой смелостью Анук может как-нибудь и его поставить перед всеми в смешное положение. Но он мало ее знал: дочь Ятросова весело со всеми болтала, а на комиссара даже не смотрела. Салдак-Мишши даже пытался было выразить Анук свое недовольство, но это осталось ею незамеченным.

Тем, что Нюра отказала ему в своем расположении, Семен поделился с Осокиным.

Осокин сначала удивился, потом вдруг очень повеселел:

— Они, брат, женщины умнее нас, — сказал он огорченному Семену. — После знакомства с твоей женой я тебя, помнится, жестоко осудил. Теперь ты сам у меня совета просишь… Женщины, оказывается, по-своему понимают наступление нового времени. А на жизнь смотрят куда серьезнее нас. Вот сейчас в нашем отряде три женщины. И все три — совсем разные. Несмотря на несходство характеров, о новой жизни думают одинаково. Не ждут, когда будет выработана новая мораль, сами хотят все осмыслить… И по-новому. Нет, браток, многие задачи без женщины нам не решить.

С этих пор комиссар перестал беспокоиться, что появление женщин в таборе может внести смуту. Да и дело показало, что после боя в Мокше женщины появились вовремя. Все они помогали Ятросову выхаживать раненых.

Об Оле Осокин слышал много и наконец встретился. А с Румашем все жизнь разводила. Увидев Олю, он порадовался за друга, а оказалось, к партизанам ее привело тоже не только желание быть с любимым.

— Я, — заявила она, — красногвардейца!

Илюша научил ее обращаться с оружием. А вот с любимым она разминулась, удастся ли повидать?!