Мосты
Шрифт:
– Эх, Штефэнаке, беш-майор... Из всего отцовского наследства сберег кресало да ограду загона. А вдруг твои волы вернутся из колхозного хлева, а?
Но отец понимал дядю Штефэнаке. Такой человек, никогда не садившийся на подводу - ни в гору, ни под гору, понукавший волов только лаской, подгонявший их бережно шерстяным кнутом, такой человек, как дядя Штефэнаке, конечно, долго еще будет беречь загон бывших своих волов...
– Ты, парень, скажи, как там у тебя занятия?
– взялся дедушка за меня.
– Хорошо...
– Добро! Но смотри, беш-майор! Ты у нас и птенец, и орел! Первый ученый... на деревню!..
При
– Тебя, Тоадер, только за смертью посылать!
– сказала мать, когда я вернулся с ключами. Вообще-то она меня редко укоряет, знает, что такого ротозея, как я, поискать во всей Кукоаре. Слава богу, родился я под созвездием Весов, и, как сказано в гороскопе, суждено мне стать известным разбойником или большим человеком, но я должен не носить черной одежды и держаться подальше от казенных домов. Как же это получается: большой человек, который сторонится казенных домов? Ну и жулики составители гороскопов.
3
Ветер шевелил оконную занавеску, и бахрома щекотала мне лицо. Воображение разыгралось... Чудилось, что бужор*, росший под нашим окном, расцвел огромный-преогромный, на весь двор. А я, опершись на локоть, лежу в сердцевине цветка, и лепестки ласкают меня...
_______________
* Б у ж о р - разновидность пиона.
Чередой проходили передо мной школьные приятельницы, "француженки" из Цынцарен - Мариуца Лесничиха, дочь Кибиря с мыльной пеной на лице, дочь Грумана, вечно пачкавшая мне тетради своими пирожными... Я ее терпеть не мог. Что же она приходит в мои мечты?
Только Вики нет как нет. Словно она и не жила на свете.
– Красный бужор, размером не меньше двора?
У мамы дрожали губы, как всегда, когда она что-то подсчитывала в уме или напряженно думала.
– Будет погожий, солнечный день... Если приснится огонь или красные цветы... Хорошо!..
– Эй, выйдите кто-нибудь во двор! Аника давно дерет горло, никак не докличется.
– Пусть войдет в дом...
– Она Тоадера зовет.
Я наспех сполоснул лицо, чтобы согнать сон, не кошкам же меня облизывать, как говорит дед. Во весь дух побежал к воротам.
Аника щурила глаза и поджимала губы, всем видом показывая, что должна сообщить важный секрет.
– Тебя приглашает Вика. Хочет быть с тобой... Сегодня праздник Ивана Купалы... Девушки остаются наедине с парнями.
Ну и ну! Недаром говорят, молдаванин задним умом крепок... Все на свете я знал - сколько весит яйцо страуса, как извлекать квадратный корень, каков возраст Земли, мог перечислить всех египетских фараонов... Но вот остаться наедине с девушкой... И у кого спросить, что в таких случаях делают? Да разве спросишь?
– Придешь, нет? Что передать?
– Времена переменились, бабы ловят мужиков!
– неуклюже попытался я пошутить, чтобы показать: не такой я уж простак!
– Тогда передам, что придешь.
– А что же еще?
– Да-а... город портит человека!
– Аника снова поджала губы и неторопливо ушла. Ей не понравился мой тон. Женщины из Чулука не любят шуток и вольностей.
Но не следовало забывать и о Митре. Этот сорвиголова мог придумать для меня какой-нибудь розыгрыш.
Это пришло мне
в голову, когда Аника снаружи заперла двери на замок и ушла на хоровод. Хорошенькое дельце! В доме - ни души. Лишь сверчок стрекочет в запечье... Я - за главного в чужом доме. Из-за садов доносится музыка, обжигающая сердце печалью. Неужели Митря решил водить меня за нос?Только я собрался обшарить углы комнаты, прикидывая, где спрятался мой приятель, припасший бутылку вина, вдруг с печи спускается невеста. Идет ко мне мягкой походкой, точно дедушкин кот, когда утащит со сковородки мясо. Не то что шагов не слышно - дыхания. Вика поеживалась, скрестив руки на груди, словно с моим приходом в доме стало холодней. Вся ее фигура выражала покорность и мольбу, просила пощады, снисхождения. И лишь в зрачках таился таинственный огонь. И не обычная улыбка на лице, к которой я привык, а какое-то затаенно-лукавое выражение...
– Сиди смирно! Не подходи ко мне!
– Да что с тобой?
– Не подходи, кричать буду!
– Разве ты не звала?
Я и не собирался приблизиться к Вике. Только шало смотрел, как она мечется из угла в угол, не находя себе места.
– Тише! Кто-то идет.
– Никто, тебе показалось...
– Шаги за домом...
– Так тебе и надо! Зачем настропалила Анику, чтобы заперла нас?
– Аника сказала, такой обычай.
– Что ж, давай по обычаю!
– Нет, не хочу!
– Я ж тебя не съем.
– Вот что, сиди на лежанке, я буду на лавке...
– Ну, если такой обычай...
– Нет, обычай не такой.
– Тогда давай, как полагается!
– Нет, лучше так - ты на лежанке, я на лавке.
– Ну, раз тебе хочется...
– Ты первый раз так сидишь?
– Первый.
– Я тоже.
– Ну?..
– Потом пойдешь на жок?
– А почему бы нет?
– Хочешь, пойдем вместе?
– Я подумаю.
– Сердишься, что не хочу сидеть рядом с тобой?
– Ужас как сержусь.
– А вдруг потом обманешь меня?
– В этом-то и весь обычай?
Сердце екнуло - вспомнилось, как говорили парни, что в девушках больше чертей, чем на мельнице мешков, и повадка у них схожая. Почти все говорят: "Ступай туда... иди сюда... сиди смирно... Нет, мне скучно..." И если будешь с ними нерешителен, из тебя же сделают посмешище.
После того как сельские молодки вручили мне на прополке картофеля тяпку, завернутую в платочек, не хватает еще, чтобы обо мне разнеслась молва, будто я недотепа. Не знаю, как я тогда выглядел. Подобно тигру, я прыгнул, и лишь сердцебиение девушки образумило меня на мгновенье. В груди у нее стучало - тук-хук-тук. Хорошо, что я опомнился. Тут как раз послышался скрежет открываемого замка, в дверях появилась Аника с широкой всепонимающей улыбкой.
Мы с Викой вылетели во двор. Я - в одну сторону, она - в другую. Точно чета Кибирей: на прополке он всегда работал в одном углу делянки, жена - в противоположном.
Мозг мой сверлила мысль: неужто из-за какого-то вздорного обычая я больше не смогу ходить в этот дом?
Вдруг Вика положила мне руку на плечо, захохотала.
– Пошли на жок. Что твое, то твое, не убудет, не прибавится.
– Смотри, пошлю тебя в сад... И ты от меня не увильнешь.
– Какой нашелся!
– Не веришь?