Мосты

Дома у Гицы мы застали четырех маленьких грязных мальчишек и двух девочек. Все они смотрели на нас исподлобья.

Следы на крыльце свидетельствовали, что Гица недавно был дома. И не один. Но малыши были, видно, вышколены, хоть режь на кусочки - слова не выжмешь. Сжались в комок, колени к подбородку, следят за каждым нашим движением. Потом все передадут братцу.

Стол накрыт. В тарелке застывшее жаркое. Черный, как земля, ком мамалыги. За печью - козья шкура и мясо в глиняной крынке.

Пока не выловим Гицу, этих волчат не воспитаешь. Старший брат выволакивает их каждый раз из детских домов. Дома они беспризорные и грязные, но еду Гица поставляет - жир течет с подбородка до самого пупа.

– Товарищ директор!

– Слушаю, Унгуряну.

– Когда нам выдадут одежду?

– Кто обещал?

– Когда я подался в комсомол, был разговор такой... Обещали форму.

– Форму?..

– Да, товарищ... Меня, когда приняли, так сказали... Я ведь из бедняков. Видишь, жизни не жалею для нашей справедливости... А выйти не в чем. Тряпье на мне так и шелушится.

Унгуряну сопел рядом со мной. Шепнул:

– Лопни глаза, кулаки надо мной смеются...

– Смеется тот, кто смеется последний.

– Верно. Но меня уже из дому гонят. День и ночь работаю ни за понюшку табаку. Только платье рву.

Утомился Илие. Шагал вразвалку. Слова его текли размеренно. А раньше вспыхивал, как спичка... Требовал. Как же так? У комсомольца тысяча обязанностей и никаких прав? Хоть бы право на одежду!..

Когда в кооператив прибывала парусина или диагональ на брюки, Илие поднимал шум. Настаивал, чтобы Филуцэ Мокану оставил ему метра два-три на штаны.

Филуцэ кривлялся, дразнил его. Но материал оставлял. Правда, купить его Илие все равно не мог. Для этого надо было предварительно внести в сельпо яйца, шерсть. Но все же его радовало, что Кукоара с ним считается...

Опять мы вернулись с пустыми руками!

Илие поставил в угол, возле печки, винтовку и стянул промокшую одежду.

В низеньком помещении райкома комсомола было тепло. От усталости и мороза мы мгновенно заснули на столах. Проснулись, наверно, на том же боку, на который легли. Кости ломило.

Мы видели в окно, как проснувшиеся горожане с коромыслами и ведрами идут по воду. Против райкома, во дворе столовой, хлопотали поварихи в белых передниках. Надрываясь, тащили на кухню большой алюминиевый котел. Им помогали двое мотористов с электростанции. Как мы увидели котлы, наши кишки марш стали играть.

– Можно?

Постучав, в дверь заглянул Алексей Иосифович, заведующий отделом агитации и пропаганды нашего райкома. Он даже в морозы ходил без шапки. Мягкие, на пробор расчесанные волосы. Худощавое мальчишеское лицо. Даже не верилось, что у него трое детей.

Алексей Иосифович изучающе осмотрел нас. Глаз у него острый, проницательный. От него не укрылись прорехи и заплаты на армяке Илие Унгуряну.

– Комсомолец?

– Да.

Алексей Иосифович подошел к телефону, висевшему на стене.

– Почта? Да, я... Задорожного. Алло, Задорожный? Добрый день! Шеремет... скажи, сколько орденов у комсомола? Не знаешь? А какие материалы у тебя на складах, знаешь? Нет. Нет. За деньги. Без карточек. Такого не понимаешь? Пожалуйста, позвони через час. Сообщи: где, что и как.

Еще от комсомольского секретаря я слышал, что Алексея Иосифовича все в районе боятся как огня. Лицо у него мальчишеское, а слова совсем не детские - острее цыганской иглы. Славится он и неподкупностью. Кое-кому привозили из сел то мешок картофеля, то бурлуй подсолнечного масла. У него такие штучки не проходили. Алексей Иосифович великолепно умел разглядеть тех, у кого рыльце в пушку. Критика его была беспощадной. К тому же он вел занятия в вечерней партийной школе. Захочет кого-нибудь посадить в лужу задаст вопрос из четвертой главы! А когда Алексей Иосифович попадал в какую-нибудь комиссию, о результатах обследования потом судили-рядили не меньше недели. Когда проверяли медиков, он обнаружил, что врачи района не читают газет. Учителя, как выяснилось, небрежно относились к своей работе. Недоброжелатели норой говорили, что его авторитет держится на страхе. Мол, он сам пишет все доклады и решения райкома партии. Кого хочет - милует. Кого хочет - сживает.

Я знал все это понаслышке. Теперь следил за каждым его шагом, чтобы разобраться своим умом, что правда и что вранье.

Мне показалось, Алексею Иосифовичу нравится, когда к нему присматриваются. Он лукаво улыбнулся мне, листая блокнот.

– Значит, не поймали зайца в норе?

– Нет, Алексей Иосифович.

– Не беда, никуда не денется. Главное, чтобы односельчане его осудили.

Он посмотрел на часы, словно ожидая, что пробьет час возмездия.

– Пошли, нас, наверно, ждут в кооперативе.

Так оно и было. Председатель райпотребсоюза поджидал нас возле парткабинета.

– Ну, что-нибудь нашлось?

– Слухаю, Алексей Иосифович...

– Ступайте с ним куда хотите, делайте что угодно. Но чтобы он был одет.

– Слухаю...

Алексей Иосифович стал потирать подбородок - верный признак недовольства.

– Почему вы дискредитируете комсомол? На днях директор поянской школы Штирбей пришел - ботинок подвязал проволокой... Почему дискредитируете интеллигенцию?

– Заготовки вот где у меня сидят!..
– Задорожный хлопнул себя по затылку. Потом он еще долго жаловался на неурядицы. Послал в Оргеев за керосином - подводы вернулись с пустыми бочками. Дождем размыло кровлю заготконторы. Уплыло несколько тонн соли. Размокли ящики с папиросами.

Не переставая ворчать, Задорожный вершком снимал мерку с Унгуряну, пока не добрался до ног.

– А кто будет платить?..
– спросил он испуганно.

– Не беспокойтесь.

К райкому шел Гончарук, неторопливо обходя лужи. Посмотрел на часы.

– Бюро в десять, - успокоил его Алексей Иосифович. Гончарук снял кепи и поглаживал лысину, словно ожидал нагоняя. Сделал вроде все, что мог. Поставил на ноги комсомольцев района. Эх, жаль, не поймали Гицу Могылдю!

В конце концов в выигрыше оказался Илие Унгуряну. Готов был целовать Шеремету руки.

– Пойду соберу два мешка поздних орехов... Пять тысяч штук - и я в расчете...

Скрипели желтые массивные американские ботинки на толстой подошве. Я еле поспевал за Илие. Прямо большой ребенок! Шел саженными шагами - спешил в Кукоару, чтобы похвастать обновой.