Мой ВРБ

«Родился я в Москве, москвич в первом поколение. Мама с мужем сбежали сюда от коллективизации. Потом у мамы погиб муж в войну. Она встретила отца, и я родился в 1947-ом. Любви между ними не было, в то время найти мужчину было само по себе большой удачей. Сходились, кто живой остался. Я сейчас, вспоминая историю семьи, иногда думаю, а вот не убили бы маминого мужа, и меня бы не было. Во всём есть другая логика, не общепринятая. В каком районе я родился? Сейчас он называется Перовский. Я там так и живу. На 1-ой Владимирской улице. Я когда-то жил на 8-ой, а теперь их только три осталось. Это была самая окраина Москвы. Стали Москвой, только когда Хрущёв сделал Кольцевую.

…По первому разу я никуда не поступил и уехал в Рязань. И стал работать в их театре, ещё вовсе без образования… Красноярск… А потом поступил во ВГИК. Хорошо шёл, был любимцем Бабочкина. А после первого курса меня оттуда выгнали за хулиганский поступок. Это был уже 66-ой. Потом я быстро поступил в ГИТИС, чтобы в армию не попасть. А в Москве уже нарвался на Юденича. Вот в его театре и познакомился с Валерием Романовичем. У Юденича я играл героев. Алексея, к примеру, в «Оптимистической трагедии».

Наверное, помня о тех моих героях, Валерий Романович меня и взял на Юго-Запад, когда уже пришёл момент, и я попросился к нему в театр. Да, кстати, когда учился в ГИТИСе, удовлетворения мне учёба не приносила, мне казалось, что я наоборот играю всё хуже и хуже. В провинции когда играл, играл как бог на душу положит, и всё получалось.

Когда пришёл на Юго-Запад, попросил Беляковича дать мне шанс. И он дал.

Это был 94-ый год. Первый спектакль был «Ромео и Джульетта», я заменил Черняка. Играл очень плохо. Ну совсем не получалось первое время. Никак не мог войти в струю этого театра. Вплоть до того, что собирался уходить. И потом вдруг от отчаянья появились силы. Когда Чебутыкина сыграл. Больше так, кстати, никогда не удавалось повторить. Вот именно момент сдачи «Трёх сестёр». Я думал, мне конец. А потом вдруг такое из меня пошло. То самое, великое. Больше этого великого не повторилось ни на одном спектакле. Потому что я уже знал, куда идти. А тогда не знал.

…Конечно, попав в этот театр, я обалдел от географии гастролей. Японию всю объездили. Потом я увидел Чикаго. Я же стилягой был в своё время. И когда я увидел этот город, он был точно такой же, как в моём воображении.

…Возвращаясь к вопросу о гастролях. Лучше всего я себя почему-то чувствовал в Израиле. Вот бывает то сонливость, то излишняя ажитация. А на Святой земле – в самый раз. Мы ещё тогда в Иерусалим съездили. Я когда к Гробу Господню подошёл, встал на колени – и заплакал вдруг. Хотя я к тому моменту уже и буддизмом увлекался, и индуизмом. И уже предполагал одну основу во всех религиях. Вот Серафим Саровский на колени становится – и двадцать лет молится. Медитация и есть. И просветление случается. А тогда у Гроба Господня неожиданно для себя встал на колени – и слеза пошла. Такая, совершенно без мыслей».

* * *

ВРБ:

«Осень 1974 года. Непередаваемый трепет первых занятий… Радость первых выходов на сцену, неумение, оказывается, сказать пару слов в темнеющий зал… Хорохорящийся «руководитель», интуитивно ведущий репетиции, в общем-то как бог на душу положит, изо всех сил старающийся использовать свой небогатый актёрский опыт массовок в театре под руководством Г.И. Юденича – моего первого учителя режиссуры, человека в высшей степени одержимого театром. Я никогда не играл у него ролей, очевидно, это и подвинуло меня уйти из театра, а истовость и самосгорание моего первого режиссёра заставили меня полюбить эту профессию».

(«Становление», стр. 8).

СТУДИЙЦЫ, АЛЁНА ДЕНИСОВА

В первой половине 80-х театр на Юго-Западе был ещё театром-студией. И люди, которых в то время туда притягивало магнитом ВРБ, становились студийцами. Он с ними проводил занятия, он каждого готовил к сцене. Нам, пришедшим в театр ближе к концу 80-х, удостоверения с вдохновляющим словом «студиец» тоже достались. Мы с Катей Алексеевой всю тогдашнюю театральную Москву обошли с этими корочками, по которым почти во все театры пускали бесплатно. Но на сцену Юго-Запада мы уже не стремились. Валерий Романович иногда вытаскивал нас на сцену в массовке, но это было скорее приключением, чем началом актёрской карьеры. К настоящим студийцам мы относились с благоговением.

Алёну Денисову я в театре не застала. Я о ней только слышала и видела её имя на совсем древних программках. Однажды моя однокурсница, узнав, что я работаю в театре на Юго-Западе, спросила меня про неё, потом долго возмущалась: «Если ты и правда работаешь в театре на Юго-Западе, как ты можешь не знать Алёну Денисову?!» Так Алёна и оставалась для меня легендой, пока я спустя тридцать лет не познакомилась с ней в интернете. Она живёт в Париже, она ностальгирует по Юго-Западу. Далее – её воспоминания о театре. Они мне очень дороги. Это всё было до меня, но я застала эту атмосферу, я успела подышать воздухом театра-студии.

«82-й? 83-й? Не помню точно, но где-то так. Лето. Делаем ремонт. Всё и вся пропахло Кузбасс-лаком (толстой "Шульже" – Инне Шульженко – аж ведро на голову свалилось со стремянки, пришлось ей бриться наголо).

В театре, как всегда, полумрак. Авилыч и Гендос беломор курят.

Распахивается дверь, и в зал вместе с потоком солнца (фойе тогда ещё не было) врывается толстая Шульжа: "А Романыч где?". Кто-то вяло отвечает: "Романыч на велосипеде куда-то свалил".

Шульжа бросает в темноту: "Это Романыч с его-то жопой да на велосипеде?"

И тут врубаются все прожектора и на сцене на заляпанном Кузбасс-лаком стуле восседает Романыч:

– Инна, а чем тебе моя жопа не нравится?

Шульжа:

– Ну что Вы, Валерий Романыч, вашей жопе до моей ещё пахать и пахать.

Коварная Боча:

Романыч и Боча (Ирина Бочоришвили) с Бочиным сыном Илюшкой жили тогда в двухкомнатной хрущёвке на Вернадского. С Бочей мы дружили, и она меня подкармливала.

Нужно ли говорить, что я там постоянно ошивалась и не ради подкормки. Так вот, однажды Боча уложила меня в постель к Романычу!!! Одно «но» – самого Романыча в эту ночь дома не было! Сваливая на рассвете, я всю кровать своими дешёвыми духами обрызгала. Но Романыч меня из театра таки не выгнал.

Странным образом самые яркие воспоминания связаны у меня с временами ремонта.

Не знаю, помнит ли кто, но до появления «комнаты отдыха» центром вселенной была незабвенная благословенная курилка. Главное, что там Романыч иногда прошмыгивал.

Там же я придумала выражение «чувствовать себя потно»: «сидела в курилке и чувствовала себя потно».

Там же и совершенно непонятно почему Романыч однажды поцеловал меня в щёку. Это ему вообще свойственно было, разливать свой свет без разбору, на кого попадёт, как в монологе из Олби.

Нас было… в общем было много

Нам было скучно и тепло

Мы пили лёгкое вино

Смеялись, ссорились не зло…

Кому-то отдавили ногу…

А за стеной была дорога

А за стеной белым-бело

И вдруг – вошёл. Как по ошибке

Оттуда, из-за той стены

Где так темно, где холодны

Окошки, крыши, снег и звёзды

Вошёл. Застыл в полуулыбке

Молчал

От яркого огня

Глаза огромны и морозны

И то ли иней, то ли слёзы…