Моя судьба
Шрифт:
Должен признаться, что от меня искр было мало. Уже в Рио, на первой гонке, мне приходилось искусственно себя настраивать, потом вновь в Монако, в Монреале, а потом практически в каждой гонке. А ничего нового не было. Тот же Прост, возможно, еще немного лучше, чем раньше, тот же Деннис, еще брюзгливее, чем раньше, та же машина, те же люди.
Оглядываясь назад, я нахожу, что способ, каким я осуществил свой первый уход, в 1979 году в Монреале, был ошибкой. Выйти из машины посреди тренировки и сказать, что я ухожу… — тогда я считал это хорошим поступком. Теперь я представляю себе все иначе. Я хочу намного точнее измерить, перепроверить мои чувства, почувствовать причины. Я решил на этот раз принять совершенно хладнокровное, продуманное решение.
То, что я чаще ловил себя на размышлениях об опасности этого спорта — явный признак того, что надо уходить. В Сильверстоуне произошел один разговор с Пике. Он рассказал о своей маме и брате, как сильны до сих пор
— «Да, думаю, да».
От такого настроя в этот момент я был бесконечно далек. Разговор с Нельсоном заставил меня сильно задуматься, поскольку я понял, как много думаю о выживании, как важно для меня стало спасение собственной жизни. Я больше не был на стороне Пике, а был на стороне тех, кто думает, что добился того, чего хотел. Мне надо только взять шлем и вовремя уйти домой.
Обрывок мыслей в Монреале: я выезжаю из боксов, вижу, как мои коллеги проносятся на полном газу, втискиваются в первый поворот, допускающий скорость 250. Поскольку я выехал из боксов, то нахожусь совсем в другом скоростном диапазоне, как зритель, которого все это не касается. Потом я вижу человечков, которые сгорбились в машинах и болтаются на скорости 250 на ухабистом полотне, вижу, как их головы мотает туда-сюда, и, как посторонний, чувствую: да это же сумасшедшие бедолаги, решительно спятившие. Любая малость, которая может произойти с машиной, отправит одного из этих человечков в такой дальний полет, что с ним будет сразу покончено. Потом я вынужден себя уговаривать и мотивировать: «Давай, парень, давай газу, ну, поехали!» И на следующем круге я овладеваю собой настолько, что становлюсь одним из этих психованных человечков.
Я не могу говорить об этом с Простом, мне нельзя подносить мои слабости на блюдечке. Но я представляю себе, что он не размышляет, что ему все равно, что он совершенно расслабленно сидит в машине и неистово жмет на газ.
Я решил понаблюдать за собой и своими чувствами, на протяжении какого-то времени позадавать себе вопросы и честно отвечать на них. Постепенно я пришел к выводу, что мне больше всего недостает естественности происходящего и не имеет смысла ездить, так сказать, с включенным рассудком… Плюс к этому — ледниковый период в McLaren (не касается Алена, но почти всех остальных), плюс смехотворная серия дефектов — когда-то сумма этих вычислений окончательно стала отрицательной, так что все было ясно. Я мог все прекратить, но не видел проблем и в том, чтобы проехать сезон до конца. Моя тренированная способность к мотивации была достаточно сильной для того, чтобы эти несколько гонок продержаться в хорошем стиле.
В пятницу перед гонкой на Нюрбургринге я сказал Рону Деннису, что я в следующем году больше не буду выступать, ни за него, ни за кого-то другого. Он принял это, но попросил пока не говорить об этом. При объявлении о моем уходе все шефы команд ринутся к своим — и без того слишком малочисленным — звездам и склонят их к срочному продлению контрактов. Не мог бы я быть так любезен позволить ему сначала приобрести нового человека? Это я ему пообещал. Через неделю он позвонил и сказал:
«У меня есть Росберг, он подписал контракт. Ты можешь теперь говорить и делать, что хочешь».
Мне было в самый раз, поскольку следующей «остановкой» был Остеррайхринг. Теперь я мог объявить об уходе в собственной стране. Я попросил даму из Marlboro, ответственную за прессу, объявить о пресс-конференции Лауды в субботу в девять часов. Я хотел бы сделать announcement. [25] И о чем я хочу объявить?
«Если я тебе это скажу сейчас, тогда завтра мне не о чем будет объявлять. Может быть, я беременный».
Через пять минут Рон Деннис был тут как тут. «У тебя завтра пресс-конференция?» «Да, почему бы и нет?»
25
Объявление, сообщение (англ.)
«О'кей. Пресс-конференцию даст McLaren. Я буду присутствовать».
«Ты спокойно можешь придти, но это пресс-конференция Лауды. Она не имеет отношения к McLaren».
На следующее утро в шатре на трассе было очень много журналистов. Трудности я испытывал в том, чтобы понятно объяснить факт, который я сам находил странным: я ухожу, но не сразу. Я просто рассказал, как было на самом деле, о падающей мотивации и расширяющейся Lauda Air, то есть о смене профессии. Поскольку рядом стоял Рон Деннис, для меня было само собой разумеющимся поблагодарить его и McLaren. Потом я попросил журналистов задавать вопросы.
Мгновенно возникла тема: а что в McLaren будет дальше?
Деннис подошел к микрофону, но не ответил на вопрос, а сильно взмахнул рукой и, показав назад, где стоял Джон Барнард, сказал: вот действительно великий человек,
который и реализует все большие достижения, его способности никогда не оцениваются должным образом, это сейчас надо прямо заявить. Ни слова про меня — только Барнард и McLaren. Было глупо и неприятно, это можно было прочесть по лицам журналистов.Сразу вслед за этим была тренировка, вскоре у меня случилась поломка нагнетателя, и я вынужден был ждать. Деннис пришел ко мне в боксы. Я сказал, что он дерьмо и выставил себя перед людьми идиотом. На это он ответил только старой поговоркой: «Nobody is perfect, everybody makes mistakes». [26] Я повернулся и ушел, оставив его стоять. За выходные он понял, что вызвал волну антипатии, в том числе и в британских изданиях, и извинился передо мной. Будто бы он предыдущим вечером выпил, был растерян, его запутала двуязычность пресс-конференции и черт его знает что еще.
26
Никто не совершенен, все делают ошибки (англ.)
Перед Зандвоортом ему снова пришлось со мной поговорить, поскольку предназначенный мне тренировочный автомобиль он хотел отдать Просту. Это было вполне понятно из ситуации в чемпионате, и я не стал сильно капризничать. В дальнейшей беседе он, наконец, обозначил свою главную проблему: «Барнард и я работаем по 15 часов в сутки, 365 дней в году, на этот автомобиль, на эту команду. Если потом выигрывается гонка, то ее выиграл Прост или Лауда, о нас никто не говорит. Это неверно и несправедливо, мы, по меньшей мере, так же часто должны появляться в газетах, как и пилоты. Поэтому и конференция в Цельтвеге должна была быть от McLaren, а не от тебя».
Потом он разразился следующим: «Ты уезжаешь на Ибицу, сидишь на солнышке, в то время как мы работаем, а если ты возвращаешься, все внимание фотографов — на тебя».
Я ответил ему, что он полон комплексов, и что дискуссии с ним для меня скучны и глупы. Между нами — барьер, забудь меня.
Еще одно типичное для него высказывание: «Однажды я буду более знаменит, чем Лауда, и иметь больше денег, чем Ойех». Чего ему желаю.
Зандвоорт. Я опять настраиваю себя изнутри, пытаюсь себя мотивировать. В дождь будет порядочная бойня. Вопрос, найду ли я достаточно сил, чтобы справиться с этим. Но посуху гонка должна еще раз быть в удовольствие, а McLaren — однозначно лучшие машины для этой суперскоростной трассы. Это связано с днищем, одним из действительно гениальных решений Барнарда. С тех пор, как регламент, запретивший «автомобили-крылья», предписал flat bottom, [27] все варианты конструирования ограничены единственным участком кузова — за двигателем. Здесь разрешен подъем днища, и на нашей машине все идеально настроено. Узкий двигатель и форма выпускной системы позволяют наиболее благоприятно выполнить бутылкообразную форму, которая и представляет собой главный секрет в аэродинамике днища. Здесь Барнарду удалось получить большое прижимное усилие, не используя громадные антикрылья, которые негативно сказываются на максимальной скорости. Короче говоря, Зандвоорт (как и Остеррайхринг) — это трасса, где аэродинамика важнее, чем управляемость, то есть очень подходящая для McLaren в варианте 1985 года.
27
Плоское днище (англ.)
Мое десятое стартовое место было на сей раз действительно следствием технической неприятности, которая в гонке, однако, более не проявится. Когда я на разогревочной тренировке проехал лучший круг, то почувствовал, что мог бы победить даже с десятого места. Для меня стало вдруг очень важным, успеть использовать один из немногих шансов этого года. Пусть и после объявления об уходе — или, наоборот, поэтому.
Полный хаос на старте. Стоящий передо мной Бутсен немного проехал и встал, как вкопанный, я рву направо, вдруг передо мной оказывается Пике, который тоже не тронулся. Между делом где-то на пути попался Мэнселл, пришлось совершать беспорядочный зигзаг, но в первом повороте я оказываюсь шестым. Быстрый испуг: автомобиль охватывает избыточная поворачиваемость, значит, я выбрал не те шины. Причина может быть только в жесткой левой задней шине. С боксами была договоренность: если я заеду сразу на первых кругах, то мне нужны более жесткие шины, в противном случае — четыре мягкие (а не так, как теперь — три мягких и одна жесткая). Я иду четвертым, затем — третьим, вслед за Росбергом и Простом, приближаюсь, но не могу поддерживать его темп, поскольку машина слушается все хуже. Значит — новые шины, как можно быстрее, еще до середины гонки. Для этой (и любой более поздней фазы) уже действует правило: четыре мягкие шины. Так и должно оставаться, и, чтобы парни в боксах даже и не начинали раздумывать, я заезжаю без предупреждения, пит-лейн достаточно велик, чтобы понять — я прибываю. Прекрасная, без сучка и задоринки, смена шин, теперь я — восьмой.