Мойры
Шрифт:
Впору головой о стенку биться! Все бы отдала за одну Твою пахучую вещь — память о тебе. Что мне фотографии, что мне этот хлам, если не к чему прижаться и хотя бы на минуту вернуться в то время; все, с чем я осталась, — неживое и холодное: снимки, тетради, диски, разная дребедень, которой набралось на целую коробку. Каждую из этих вещей я обнюхивала, как собака, но ничего не нашла, ни крохи тепла. Теперь это лишь мертвые предметы, куски ткани, частицы и атомы. Вынула из шкафа остатки Твоей одежды — она просто пахнет шкафом, фанерой, и пусть я помню, как колется этот свитер, пусть могу зарыться в него лицом, все равно в нем и следа Тебя нет. Это просто тряпка, ничего не стоящая, сама не знаю, почему я все это не выкину, — наверное, на всякий случай. Может, когда-нибудь, в старости, буду перебирать одну вещичку за другой и что-то вернется — выцветшее воспоминание, смутные черты, засохшее чувство. Я буду улыбаться этим вещам, гладить их, сдувать с них пылинки и буду счастлива. Может
Проходят недели, случаются дни получше, похуже, некоторые тащатся абы как. Только ничего не забывается.
Не забывается, и все тут.
4 июня
Внизу стояла машина, нагруженная моими вещами, готовыми для переезда за несколько кварталов, а я бродила по опустевшей квартире, села на пол, прямо посередине, там, откуда видны обе комнаты и кухня, закурила и смотрела на наше гнездо, опять пустое, вычищенное, точно такое же, как тогда, в первый день, когда я сюда въехала, не ведая, сколько счастья меня здесь ждет.
Вот и жизнь такая же: непредсказуемая, никогда не знаешь, что принесет следующий день. Когда нам кажется, что мы предусмотрели все варианты, что доподлинно известно, чего надо опасаться и о чем молиться, судьба выкидывает фортель. Все, что было неизменным и достоверным, вдруг оказывается иллюзией, а то, что вызывало ужас, становится благодеянием. Из страха перед слепой судьбой мы замыкаемся в себе, не кажем носа из своих квартир, из насиженных мест, из своей скорлупы, шарахаемся от чувств как от огня. Страх перед переменой к худшему парализует настолько, что у нас не хватает смелости сделать хотя бы шаг по направлению к лучшему.
Хорошо так, как есть. Могло быть хуже. Лучшее — враг хорошего. И т. д. и т. п. Чушь собачья.
Надо просто смириться с тем, что ничто не длится вечно. Радоваться, когда хорошо, а когда плохо или так себе, стремиться к чему-нибудь, искать счастья. Иногда оно совсем рядом, стоит только руку протянуть, но никто этого не делает. Нам повезло. У нас все было здорово. Если бы всего этого не случилось, я не смогла бы объяснить себе, какой такой чертов смысл был в моей жизни.
Надо еще дотронуться до стен, попрощаться с ними, проверить окна, точно ли я их закрыла, выключить колонку в ванной, заглянуть в шкафчики, что здесь остаются, не забыла ли я чего.
Хорошо тут жилось. Вроде обычная квартира, старая мебель, и той немного, но все говорили, что здесь классно. А теперь — одни стены. Кто-то скоро въедет сюда и все изменит. Кто это будет?
Старые дома стоят и молча наблюдают, из каких нитей плетутся людские судьбы. Никто никогда не узнает, какие в этих домах таятся секреты. Может, в паре кварталов отсюда кто-нибудь найдет сто золотых монет, замурованных за дымоходом в банке из-под кофе, — нажитое, припрятанное до лучших времен или на черный день, но все истинные сокровища останутся ненайденными. Никто никогда не наткнется на нашу историю, не вынет из поржавевшей коробки все те прекрасные минуты, старательно обернутые в бумагу, не разложит их на столе и не залюбуется ими, не спрячет их потом бережно в шкаф, чтобы иногда к ним возвращаться, радуясь обладанию сокровищем. Эти стены никому ничего не расскажут. Настанет день, и они рухнут, уничтоженные дряхлостью или войной, и когда-нибудь, может, здесь снова вырастут деревья или вечная трава, кто знает. О чем тут плакать? О том, что наша с Тобой общая судьба расплелась вдруг, словно коса? Зачем? Все проходит. Уже заканчивается наше мгновение ока. Ничего не останется, кроме камней, и они перемелют наши кости, словно жернова.
18 июня
У окна в доме на другой стороне улицы уже второй день сидит какой-то мужик, прямо напротив, сидит и пялится на наши окна. На мои окна.
Сквозь жалюзи, наверное, все видно. Вчера завтракала на кухне, чтобы он меня не углядел. Странное ощущение.
Познакомилась с соседкой. Столкнулись мы с ней у подъезда сегодня в шесть утра. Я возвращалась с дежурства, не в самом плохом настроении: ночь выдалась исключительно спокойной. Раньше я уже видела соседку, несколько дней тому назад, мы поздоровались, но тогда она выглядела совершенно иначе, без макияжа, в джинсах, блузке в цветочек, мило и нормально. Было это в середине дня. Теперь же, ранним утром, она походила на самую настоящую шлюху. Накладные алые ногти, яркий прикид, сапоги из блестящей кожи, высокие, чуть не до паха, сиськи наружу — довольно крепкие, впрочем. Хоть стой, хоть падай. К подъезду мы подошли с разных сторон, и, честно говоря, я узнала ее, только когда она оказалась в десяти сантиметрах от меня перед запертой дверью, и мы одновременно стали искать ключи. Ох уж эти бабские сумочки!
— У тебя есть ключ?
— Погоди, сейчас найду… Еле на ногах держусь.
Ты, видно, тоже.Наверное, мы бы еще не скоро познакомились. Люди умудряются годами обходиться без единого слова, хотя живут дверь в дверь, нам неохота знакомиться, очень трудно заставить себя произнести что-нибудь сверх вежливых фраз. Когда же первый барьер преодолен, естественная боязнь чужих людей исчезает и возникает столь же естественное любопытство. Но всегда нам требуется помощь извне. Например, в виде бардака в сумочке.
Ища ключи, отпирая дверь подъезда, поднимаясь по лестнице, роясь в поисках ключей от собственных квартир, мы разговорились и в итоге, когда пришла пора прощаться, уже чувствовали себя чуть ли не старинными приятельницами.
— Слушай, давай выпьем чаю перед сном. Идем ко мне. Зови меня Клото.
— Почему нет. Минутку, я только переоденусь.
Именно любопытство, элементарное любопытство не позволило мне отказаться от приглашения. Я сбросила одежду и в халате позвонила в ее дверь. Когда она открыла, то выглядела уже совершенно иначе — умытое лицо, легкая прозрачная рубашечка, трусики.
— Если тебе неловко, я могу одеться.
— Нет, что ты, лучше я сниму халат.
Поболтали немного — в общем, ни о чем.
Обе были очень усталые. Она хорошая девушка, моя ровесница. Наверное, мы с ней еще почаевничаем, но, будем надеяться, не сразу после рабочей ночи.
24 июня
Села за компьютер. Писать от руки на бумаге хорошо, когда ведешь дневник, но когда трудишься над текстом, каракули набегают на каракули, а в придачу мой ужасный почерк — часто сама не могу его разобрать. Пока пользуюсь компом, который стоит у нас в дежурке, провожу за ним каждую свободную минуту. Сегодня даже специально пришла сюда. Дежурит Кася, она уже целый час сидит у постели Матеуша. Мальчонке одиннадцать лет, он здесь недавно и вечерами не может заснуть. Он уже достаточно большой, чтобы многое понимать и бояться. Все время твердит, что к сбору урожая вернется домой. Матеушек из деревни в Тарновском воеводстве. Он знает все о тракторах и умеет доить корову. Может, и вернется урожай собирать. Кто знает.
В остальном ночь спокойная, все отделение спит. Только я тут сижу и стучу по клавиатуре.
Сильно меня заинтриговала эта Клото. Сегодня кое-что написала о ней, появились кое-какие идеи. Вдруг и Клото станет моим персонажем? Правда, пока я ее толком не знаю, но заметила, что она очень интересно рассказывает. И даже если она слегка выдумывает, что в этом плохого. Литература — сплошная выдумка, однако необязательно ложь.
Слушая чужие истории, отдаляешься от собственной жизни. В рассказах Клото полно странной, непривычной эротики, она вся как из порнофильма: каждый ее жест, отсутствие стеснительности — в целом вульгарно, но одновременно завораживает. Она словно находится по другую сторону занавеса. Хочется заглянуть туда, может, даже зайти на минутку. Сердце бьется от волнения, желудок выворачивает наизнанку, рассудок говорит «нет», но трудно устоять. Из-за занавеса доносятся стоны, прерывистое дыхание, непристойные словечки, шлепанье тела о тело, все пропитано запахом спермы, пота и дешевых духов. Рука невольно тянется отодвинуть занавес, чтобы взглянуть одним глазком, что там творится, а потом еще продвинуться на полшага. Сбегаю, чуть дыша, потрясенная собственными мыслями, мне стыдно. Однако не проходит и минуты, как я успокаиваюсь и начинаю жалеть, что смелости не хватило. Ночью ублажаю себя и не могу выкинуть эти мысли из головы. Все дурное притягивает как магнит.
30 июня
Отделение онкологии начинается на первом этаже с длинного коридора, который тянется от входа до огромных наклонных окон, занимающих всю западную стену. Там, рядом с амбулаторией, находится приемная, где сидят родители и дети, которые пришли на обследование или консультацию. Некоторые потом попадают к нам, другие возвращаются домой, но там, в коридоре, ничего еще не известно. Там ждут хороших или плохих новостей. Если встать сбоку, можно увидеть всю эту массовку разом: несколько десятков человек — матери, отцы, дети. Дети маленькие и повзрослее, кому два годика, а кому лет пять, десять и больше. Родители сидят серьезные, сосредоточенные, насупившиеся, полностью сознавая, что ждут приговора, что ближайшие два часа способны изменить для них все. Иногда они прохаживаются по коридору туда-обратно, задерживаются у окон и думают, думают, потом отходят и снова возвращаются, медленно вышагивая по раз и навсегда установленному маршруту, ступают по квадратам, треугольникам и прочим геометрическим узорам, ссутулившиеся, запертые в невидимых клетках страха, шепчут молитвы себе под нос или пытаются прямо здесь, в этом холле, представить, на что станет похожа их жизнь, если новости все-таки окажутся плохими, а то и наихудшими. Клянутся себе совершить паломничество к Богоматери Ченстоховской, бросить курить, расстаться с любовницей, как-то изменить жизнь к лучшему, в некотором роде принести жертву или подношение. Пытаются дать взятку Господу Богу, даже если в Бога и не верят.