Мстиславцев посох

— Все они дерутся,- тряхнул Филька головой.- Зато Лыч тайны ценинные многие ведает, в люди выведет. А ужо я как стараться буду! Попросились бы разом, а, Петрок?

Петрок смолчал.

КУЗЬМА ШТУКУ РАБОТАЕТ

У Петрока пошло житье разлюли-малина. Редко когда дойлид Василь с поручением пошлет, иной раз только к вечеру и хватится хлопца. Спросит со строгостью:

— Не баловал? Смотри, пороть стану, ежели что. Ох, учить бы тебя! Ну, да уж зимой почнем, ныне руки не доходят.

И снова Петрок сам по себе, с Филькою шастают по подмостям вверх - вниз. А то в подклет заберутся, все подслухи, все потайные места облазили. Теперь дня три как в ризнице у иконописца Луки грелись, вместе с мазилкой Калиною краску терли. Однако не без корысти. Для готовли красок стояли в ризнице в широких лозовых кошах куриные яйца, собранные по весям монахами па построение храма, частью же доставленные купцом Ананасом Белым. Яйца хлопцы били в краску с разбором: которое с душком, то в лохань, а посвежее - в рот себе. Сначала Луки смущались, тайком норовили глотнуть, а затем и хорониться перестали, видя, что старец и сам, ряскою принакрывшись, нет-нет да и высосет яичко. Однако за Калиной хлопцам было не угнаться - тот, запасшись ржаной краюхою, чавкал беспрестанно. Отчего к вечеру и скорбел животом.

За несколько дней такой жизни щеки у ребят заметно покруглели, так что Степка как-то сказал с подозрением:

— Чтой-то вы оба лоснитесь, будто блины на масленицу.

Петрок уж и полудновать к тетке Маланье не ходил, чем крепко тревожил горбунью.

И долго бы длилось то блаженство, ибо коши с яйцами еще привезли - для раствора, которым связывали плинфу в своде, однако Филька подвел. Вздумал попотчевать приятеля своего - плотника Федьку Курзу. На ту беду оказался вблизи Амелька-артельщик. Он-то и зашумел. Коши с яйцами от Луки забрали, отдал их Апанас Белый под замок тому ж Амельке. А дойлид Василь приказал Амельке за хлопцами приглядывать и без него, Василя, к подмостям близко не подпускать. Амелька же и рад власть свою показать. Житья не стало от него, за всякий пустяк браниться рад. Филька уж и приходить перестал на гору. И не взлюбил же Петрок Амельку!

Однако, живя, всяк поживешь - лешего отцом назовешь. Кузьма-мураль «штуку работает», все только о том и толкуют, а хлопцам путь наверх заказан, Амелька зорок, анафема.

— Хоть бы малость поглядеть, а, Амельян Иванович?
– пошел на поклон Филька.

— Брысь, огольцы!
– пыжится Амелька.- Вот я вас лозиною...

Кинулись к дойлиду Василю - и там отказ.

— Еще свалитесь, головы свернете себе,- отвечал дойлид на слезные их просьбы.- Уж бегайте-ка понизу. И хлопот с вами, ребятушки! Каждый день на вас жалобы идут.

Уговорили Степку. Как ни петушился Амелька, на строгий дойлидов наказ ссылаясь, провел Степка хлопцев наверх.

— Только чур, к шее близко не подступать!
– сказал он.

Хлопцы и такому радехоньки. Облюбовали себе место возле кокошников - и видно, а ежели что, спрятаться есть где.

За работой Кузьмы старые мурали наблюдают - не слукавил бы против условия. Барабан выкладывать - не в стену камень ставить. Особая тонкость надобна.

Покрикивает Кузьма на помощников, торопит. Старые камнедельцы переглядываются, покачивают седыми бородами - напрасно-де малый суету затеял, то мастеру не к лицу. В горячке и напортить недолго. Однако Кузьме ни полслова, ни намека. Пусть себя покажет, а спрос опосля.

Долго ходил Кузьма в подмастерьях - года два горб натирал, плинфу на подмости таская, пока доверено было ему самому лопатку взять в руки, стену выкладывать в местах, где особой тонкости да украсности не надобно - в погребах, в подклетах. А как почуял Кузьма в себе уменье, собрал торбу с харчем, одежонкой да и пропал из места Мстиславльского, как делали до него многие. А видели его затем у могилевских белокаменщикоз. Через год из Вильни родичам весть о себе передал со старцами-лирниками. А сказывают, что и в немецкие земли попал. Теперь, набравшись ума-разума, должен был Кузьма, возвратившись, испытание мастерское пройти - «штуку» сработать, как принято было то и в иных цехах, не только у камнедельцев.

Засмотревшись на Кузьму, Филька поскользнулся на кровле, пребольно стукнувшись коленками. В другой раз, может, и охнул бы, а тут смолчал, только поморщился да губу закусил. Прямо перед кокошником, за которым расположились Петрок с Филькою, остановился Амелька, тоже глядел на нового мастера. Когда Амелька обернулся на грохот, Петрок обмер - все, вытурит их артельщик, благо Степки поблизу нет. Однако странен был взгляд Амельки - и смотрел он на хлопцев прямо, а Петрок голову отдал бы на отсечение, что не видел их, будто сквозь смотрел. Было в том взгляде такое, от чего невольно вздрогнул Петрок, плотнее прижался к кокошнику. Взгляд этот был, как у голодного волка - злобен и затуманен. А когда Амелька отвернулся, Петрок увидел его заложенные за спину руки: пальцы будто измазанные мукой, длинные, бескровные, что-то беспрестанно тискали.

Но вот Амелька выпрямился, сухощавое лицо разъехалось в усмешке - на кровлю поднялись дойлид и Апанас Белый. Амелька заторопился к ним, заскользил крепкими сапогами по еще не тронутому дождями и ветрами желтому, будто натертому воском, тесу. Петрок не слышал, что говорил артельщик дойлиду и купцу. Однако ему невдомек было, как могли те со вниманием слушать этого человека и кивать ему дружелюбно и поощрительно. Амелька же показывал на обтянутый подмостями высокий барабан, где работали Кузьма с помощниками, и дойлид Василь по-дружески взял артельщика за локоть.

«Не слухайте Амелъку!» - хотелось крикнуть сейчас Петроку. Но кто внял бы его словам? И почему? А ежели бы Петрок ответил, что у Амельки взгляд вурдалака, над хлопцем только посмеялись бы дружно. Амелька - никудышный мураль и звяглив подчас, не однажды свары затевал, однако расторопней его не сыскать артельщика в месте Мстиславльском. И услужлив, шесток свой крепко знает сын былого стольничего князей Жеславских.

К вечеру народу собралось перед барабаном - не протолкнуться. Многих же артельщик Амелька, справедливо опасаясь за кровлю, не пустил наверх. Те на мураве вокруг храма расположились, бороды выставя.

Теперь и хлопцы убежище свое покинули, втерлись в толпу - кто их тут примечать станет в многолюдье? Му-рали-мастера на солнышко поглядывают: как оно скатится за шатер Ильинского собора - Кузьке шабашить пора. А не управится к тому сроку - на себя пеняй. Ходить тогда Кузьме в подмастерьях аж до следующего лета.

И вот уж Харитон приставил ладони ко рту, крикнул, задрав голову:

— Годе, брате, уж свалилось солнушко!

— А нам еще добрый окраец видно,- отвечал сверху Кузьма, постукивая и поскребывая лопаткой.

Внизу засмеялись:

— Тебе, лешему, оно видно буде, покуль и за небо-край не утонет.

Кузьма сказал что-то помощникам, те отряхнулись, пошли вниз.

Кузьма покидал подмости последним, тесины глухо поскрипывали под его ногами. Вот он мягко, по-рысьи спрыгнул на кровлю, растрепанный, с разодранным воротом льняной рубахи. Стал рядом с помощниками.

— Пошабашил?
– строго загудел Клим Иванов, еще чернобородый кряжистый старик.- Али нам и глядеть-то не надобно?

— Воля ваша,- отвечал Кузьма с напускной покорностью.- Однако сполнено, как условлено.