Muto boyz

Видимо, Чикатиле показалось то же, что и мне, потому что вид у него после этого был как у общипанной курицы.

— У меня вид как у общипанной курицы, да?

— Да ладно тебе. Это лучше, чем как у петуха возле «Ростикса».

— Йо! Ты никогда не бросишь друга в беде и всегда скажешь нужное слово. Ты в курсе, что мы опоздали на метро?

— А который сейчас час?

— Время пить «Херши», как говорится. То есть полный пи…дец. Начало второго.

— Поехали на такси.

Чикатило порылся в карманах и вытащил оттуда ворох мелких денежных знаков. У меня было примерно столько же, и в сумме получалось как раз на тачку.

— Но тогда мы не купим алкоголь, — резонно заметил Чикатило.

— Тогда мы не купим алкоголь, — согласился я. — А дурь у тебя ещё осталась?

— Не-а. Знаешь, что говорит мне моя старая солдатская башка?

— Что сейчас лето и можно праздновать окончание запоя на улице.

— Да. Именно. А с утра поедем домой. А если будем совсем никакие, пойдём в гости к Оленьке и сделаем ей приятный ароматический сюрприз с перегаром. Только давай пить не водку, а то меня что-то совсем достал этот хард.

Мы купили три бутылки «Арбатского» красного и шкалик на экстренный случай. Потом мы залезли в детский сад, потому что в таких районах нужно пить только в детских садах. Это не очень хорошо, но если не бить стекло, не харкать себе под ноги и не мочиться на стены — всё будет нормально, и детишки от вашего пьянства не пострадают. Вообще в летних детсадовских пьянках есть что-то хорошее, школьное.

— Чик, я тебя не понимаю, — говорил я, задрав вверх хмельную голову и лыбясь Большой Медведице. — Тебе уже скоро сорок лет, а ты все маешься дурью. Это очень здорово, конечно, но сам-то ты как? Не напрягает? Я вот думаю, что я в твоём возрасте уже буду ходить во двор с коляской и работать на трёх работах, чтобы прокормить её содержимое.

— Ты? Да ни фига подобного у тебя не будет. Ты наш человек, и ты не станешь ходить по двору с орущей коляской. У тебя будет много женщин, очень-очень много женщин. Красивых и развратных. Они будут вести себя непристойно, и ты будешь немного любить каждую, каждую сучку. А потом ты будешь посылать их — интеллигентно, но жёстко. Тоном, не терпящим возражений. Вот каким ты будешь в моём возрасте.

— Чик, я серьёзно.

Чикатило глотнул вина и посмотрел куда-то сквозь зелёное стекло.

— Смотри, как переливается.

Он протянул бутылку мне, но я ничего не увидел.

— Понимаешь, в чём всё дело. Я же старый вояка, не забывай. Я отдал доблестной службе родине четыре лучших года. С восемнадцати до двадцати — десантником, а с двадцати до двадцати двух — дебилом из Дебильника. Четыре года — это ведь не болт собачий, понимаешь? Так что я не успокоюсь, пока не наверстаю упущенное, я никому ничего не отдам. И я пошлю на х… всех, кто попытается у меня это отнять, потому что это моё, они ничем не окупятся, эти четыре года — ни деньгами, ни женщинами, ни имиджем. Вот так. Мне неинтересно тусоваться со сверстниками, они говорят продела, про повышение зарплаты и про супружеские измены. Тухло все как-то. От этого воняет. Безысходностью и великой менеджерской тоской. Так что из своих сверстников я общаюсь разве что с музыкантами.

— А чего бы тебе тоже не стать музыкантом? Ты же вроде умел стучать на барабанах. Ты ведь раздолбай, а все музыканты — раздолбаи. У тебя вон и борода, и лысина, и чувство юмора. И вельветовые штаны. Блядь, да у тебя в наличии весь джентльменский набор.

Чикатило в это время наматывал бороду на палец и, казалось, вопроса не понял.

— Слушай!!! У меня борода намоталась на палец целых три раза, представляешь! Я же теперь самый настоящий Бородатый Мужик. Надо бы её линейкой измерить, что ли. Как дети в школе измеряют на спор половые члены, знаешь? — Потом он долго прикуривал, потому что его зажигалка почти сдохла и извергала только какие-то хилые секундные вспышки синего цвета. — Нет, музыкантом не надо. Проехали, это мы уже всё знаем.

— Ты имеешь в виду опыт Алкоголиста и компании?

— Нет, я имею в виду опыт человечества, коллективное осознанное. Оно лезет из всех дыр, это коллективное осознанное, оно мешает людям жить и нормально сходить с ума.

— О чём ты?

— Я о глобальном, ну, ты ведь знаешь, я всегда размышляю о глобальном. Я о том, что всем этим можно заниматься, только когда знаешь, что оно рванёт. Но, блин, это же уже было лет тридцать назад, и ни фига у них ничего не рвануло. Они обосрались, а мы об этом знаем. Вот в чём наша беда — мы всё знаем, мы умные. А от ума бывает только горе. Как в русской литературе. Мыс тобой смеялись, когда обстреливали Белый дом. И все Красивые Мужчины смеялись, и кролики, и продвинутые. А там тусовались глупые работяги, розовощёкие парни, безыскусные кузьмичи. Которые про крах духовной революции ни хрена не знали, потому что никогда не читали Керуака и Кена Кизи, не слушали музыку и не употребляли никаких наркотиков, кроме водки. Поэтому они не считали всё это идиотизмом, как мы с тобой, и у них был движ, которого не было у нас. Они пили на этих долбаных баррикадах и трахали там девок, и им было хорошо, как американским кроликам в Берк ли, которые тогда тоже ни хрена не знали, кроме того, что Джон Леннон — это круто. А я вот считаю, что ничего не знать — это круто, и предлагаю выпить за незнание…

— Ладно, ладно, хорош, Чик. Меня всегда пугает, когда люди начинают загоняться на эти темы, потому что лет через двадцать такие вещи могут закончиться статусом глашатая эпохи и созданием собственной политической партии. А почему бы тебе, скажем, не устроиться каким-нибудь телохранителем? Все вэдэвэшники идут после армии в телохранители. Ты бы ездил на лимо и получал большие доллары.

— Я думал об этом, — театрально вздохнул Чикатило, разглядывая надпись «Х…», сделанную корявым детским почерком на уровне наших колен. — Но я не оправдал бы надежд тех, кто вверял бы мне свою безопасность. Если бы кто-нибудь начал избивать охраняемого мною Филиппа Киркорова, я бы просто начал смеяться. А может, и сам бы пару раз дал ему по яйцам в общей неразберихе.

— Я считаю, что у Филиппа Киркорова нет яиц, — сказал я, подумав. — Но дело не в них. Дело в том, что их же не каждый день бьют. Да их же практически вообще никогда не бьют! Нов любом случае ты бы успел нарубить капусты, а потом бы тебя уволили, как всегда. Тебя же и так отовсюду увольняют, какая тебе разница.

Чикатило посмотрел на меня воодушевлённо, с задором и даже с некоторым благостным удивлением:

— А ты матереешь, дружище, давай и за это тоже выпьем! Я об этом как-то не думал, блин, а ведь это действительно вариант!

Мы ещё долго чокались, пили и несли всякую чушь, и читали детские надписи на уровне наших колен и пахов, и пытались вычислить Оленькины окна, но окна уже плясали, они оголтело прыгали, сливались друг с другом или, наоборот, распадались на непонятное количество частей. А Чикатило то и дело вставал в позу, простирал к небу руки и с видом лицедея орал несуществующим зрителям: «Э-эх, решено: жизнь не сложится — пойду в телохранители». Это было глупо, потому что вокруг никого не было, но кто знает (иногда в такие моменты в голову приходит полный бред, который произносишь только ради самих слов, осознавая их беспонтовость, и так бывает только с очень пьяными людьми), кто знает, может, тогда на нас действительно смотрел весь мир.

Добраться до метро у нас не было никаких сил, и в начале шестого мы ввалились в гости к Оленьке, разбудив родителей. Оленька полулегально провела нас в свою комнату и положила на пол. Она раздавала нам беззлобные подзатыльники и обзывала алкоголиками. Чикатило зачем-то крестился, может быть, от любви.

Потом из-за двери долго доносились приглушённые Оленькины препирания с заспанными предками. Папаша просил поставить на место его пиво. Всего разобрать было невозможно, но было ясно, что Оленька радикально на нашей стороне и, пока мы не проснёмся, никто к нам не войдёт. И что папино пиво будет наутро (хотя и так было утро) стоять у нас в изголовье.